Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Перечитал. Вырвал страницу, написал второй экземпляр — короче, суше, рапортным языком. Сложил, убрал отдельно. Это — в Ольховку. Романовскому. Пусть знает: работает не только православие.

Закрыл тетрадку.

Ночь была тихая.

Атаки не было. Вчера — пятьдесят два. Сегодня — ни одного. Тишина после такой ночи — не облегчение. Когда бьют, есть что делать: стрелять, держать, считать патроны. Когда не бьют — лежишь и ждёшь, когда начнут.

Корнилов лежал на нарах. Блиндаж — тот же, свеча погашена, темнота полная, густая. Пахло землёй, сыростью, махоркой от шинели. Далеко, за тремя стенками, кашлял связист — тот же, каждую ночь. Корнилов уже по кашлю определял время: до полуночи — сухой, короткий, после — мокрый, надрывный. Сейчас — мокрый. Значит, за полночь.

Не спал. Если закроет глаза — кошмар. Каждую ночь, с того дня. Сегодня будет Дьяков. Девятнадцать. Пропал без звука — и Корнилов послал.

Не закрывал.

Лежал на спине, руки на груди — правая на кресте, левая на нагане. Привычка. Нары жёсткие, доски неструганые, шинель скомкалась под лопаткой, и Корнилов не поправлял — потому что каждое движение рождало звук, а каждый звук нужно было опознать. Своё — не своё. Доска скрипнула — от тела или нет. Чем меньше двигаешься, тем меньше нужно проверять.

Тишина. Капля из щели — одна в четыре секунды. Кашель связиста — далёкий, мокрый. Чьё-то дыхание за стенкой — Прохор, денщик, спит. Или не спит — лежит, как все, с открытыми глазами.

Минута. Другая. Капля, капля, капля, кашель. Тишина собиралась по углам блиндажа, густела. Корнилов лежал в ней. Слушал. Дышал медленно, ровно. Спина затекла, лопатка ныла. Не двигался.

Скрип. Тихий, деревянный — стойка осела. Или настил за стенкой. Или нет. Корнилов ждал — секунду, две, три. Не повторился. Капля. Кашель. Ничего.

Потом — другое. Не скрип. Как будто воздух сдвинулся, как будто давление за стенкой стало чуть иным, как в ходе сообщения, когда из-за поворота идёт кто-то, кого ещё не видно, но уже чувствуешь. Корнилов лежал. Слушал. Может, ветер в щели. Может, тяга. Может — нет.

И — шёпот.

Не сразу. Сначала — ничего, просто тишина, та же, и капля, и кашель. Потом — на самом дне, под всеми звуками, как будто из-под земли или из-за стенки, из того блиндажа, где никого нет, из пустого, из заколоченного после Семёнова: шёпот. Тихий, ровный, неразборчивый. Не слова — интонация. Ласковая. Как мать напевает перед сном, как — нет. Не мать. Другое. Но звала — так же.

Корнилов лежал. Не двинулся. Рука на кресте — сжал. Тёплый. Тёплый — и Корнилов держал, и слушал, и шёпот тёк из-за стенки, ровный, мягкий, и звал, и Корнилов не вставал, и не шёл, и не открывал дверь пустого блиндажа, потому что знал: там никого. И потому что знал: если откроет — может, будет кто-то.

Шёпот прекратился. Как обрезало — был и не стал.

Тишина. Капля. Кашель. Тело на нарах — своё, тяжёлое, неподвижное. Прохор за стенкой дышал ровно. Связист кашлял. Всё то же, что и до — как будто ничего не менялось, как будто ничего не звало. Корнилов лежал и не знал — было или не было. Рука на кресте. Тёплый.

Пока тёплый — лежи. Когда остынет — вставай.

Не остыл. В эту ночь — не остыл.

Глава 10. Прошу помощи

Глава 10. Прошу помощи

Ноябрь 1916 года. Ставка — Румынский фронт.

Поезд шёл вторые сутки.

Николай сидел у окна — всегда у окна, в каждой поездке, с детства — и держал стакан обеими руками, и чай давно остыл, и подстаканник тоже, и серебро с монограммой — N и A, переплетённые — уже не грело пальцы, но он не ставил, потому что руки должны быть заняты. Руки, которые не заняты, тянутся к нагрудному карману, а в кармане — письмо, и он прочитал его вчера, и перечитывать незачем.

«Baby screams every night. Faces in the window. Приезжай, Ники. Я не знаю что мне делает.»

Описка. Аликс не допускала описок в русском, если было время проверить.

Мордвинов сидел напротив — с папкой на коленях, с блокнотом, с пером наготове. Не спал. Глаза красные, веко дёргалось — то, левое, третью неделю. Воротник кителя застёгнут криво, верхняя пуговица на одну петлю левее. Раньше Николай поправил бы — мягко, с улыбкой. Сейчас не стал. У всех воротник криво. У всех веко.

Два дня назад Алексеев принёс рапорт — мятый, карандашом, на обороте снабженческой ведомости. Не от штаба Румынского фронта — от начальника связи, потому что штаб не отвечал третьи сутки. Одиннадцать тысяч потерь за неделю. Две дивизии молчат. Из шести госпиталей работают два. И приписка внизу, другим карандашом, торопливее: «Люди не спят. Совсем. С октября. Прошу помощи.»

Алексеев стоял у стола и ждал. Николай прочитал, перечитал приписку, тронул усы. Сказал: «Я еду.» Алексеев начал: «Ваше Величество, фронт нестабилен, поездка...» — и не закончил, потому что Николай уже звонил, вызывая денщика.

Штаб молчит — значит, некому командовать. Некому командовать — значит, должен он. Лично. Не телеграммой, не полковником — собой. Если император не едет туда, где хуже всего, он не император, а подпись на бумаге.

Отец учил. Вечерами в Гатчине, после ужина, когда мать уходила и они оставались вдвоём, и отец говорил тихо, как говорил только с ним. Про Дунай, про Рущук, про людей, которых война показывает насквозь. Про интенданта, который продавал солдатский хлеб. Про полковника, который пил на позициях, — и отец не сказал ему ни слова, только посмотрел, и полковник подал в отставку в тот же день. «Запомни, — отец сказал. — Кричать не нужно. Если ты прав — достаточно смотреть. Крик — для тех, кто не уверен.»

Николай запомнил. Тридцать семь лет назад запомнил, и с тех пор — ни разу не кричал.

Теперь — вагон, стук колёс, и бумаги на столике стопкой, и стопка росла с каждой станцией, потому что