Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Человек не обернулся. Не пошевелился. Пальцы за спиной — сцеплены, костяшки белые.

— Тяжко нам будет, Лавр Георгиевич, — сказал. Тихо. Не поворачиваясь. Голос — негромкий, ровный, усталый. Голос человека, который знает то, чего знать не хочет.

Проснулся.

Блиндаж. Темнота. Нары. Лицо мокрое — пот, не вода. Крест в кулаке — тёплый. Сжал и не помнил когда.

— Ваше превосходительство. — Прохор в дверях. Голос ровный. — Опять идут.

Фуражка, наган, ремень — всё по памяти, пока голова ещё была там, на паркете, перед спиной человека у окна. Вышел в траншею.

Сырость ударила в лицо — мокрая, ноябрьская, с привкусом земли. По ходу сообщения — топот, голоса, лязг затворов. Солдаты поднимались: с нар, из-под шинелей, из углов, где свернулись, как собаки. Молча. Быстро. Не первая ночь.

Василий уже шёл по траншее. Не на бруствер — после первой ночи Корнилов запретил: тогда его еле откачали, кровь из глаз, с носа, рухнул на брёвна, не дышал, пока Наташа не ударила по щекам. Потом сказал — тихо, с закрытыми глазами: «Бог направил. Сам не понял, как вышло». Корнилов запретил. Василий послушал.

Теперь шёл по траншее, голос низкий, ровный, рабочий — как у плотника, который строгает восьмой час и не останавливается. Крест в вытянутой руке. Слова летели над головами солдат, над касками, над стволами винтовок. От них воздух густел, теплел. Корнилов чувствовал — не верой, тактикой: рядом с Василием стоять легче.

Громов шёл за ним. Не молился. Пинал — буквально, сапогом в голень тому, кто стоял столбом и забыл, зачем руки.

— Молиться! Всем! Крест делать! Кто без креста — бормочи что хочешь, но бормочи!

Солдаты крестились. Кто размашисто, кто мелко, кто бормоча «Отче наш», кто — просто «Господи, Господи, Господи», кто сжав зубы и не разжимая губ. Руки дрожали. Громову было плевать от чего — от молитвы или от страха. Работает — и работает.

Корнилов поднялся на бруствер. Бинокль к глазам — стёкла запотели, протёр рукавом.

Ничейная. Дымка — низкая, обычная, осенняя. Тишина. Даже крысы — и тех не слышно, ушли или передохли.

Потом — движение.

Сначала — как рябь на воде: дымка колыхнулась, сдвинулась. Потом из неё выступили фигуры. Не три, не пять. Десятки. Плечо к плечу, шеренгой, как на параде, только парад был мёртвый: каждый шёл по-своему, рывками, покачиваясь. Один волочил ногу — ступня болталась на сухожилии, стучала по грязи при каждом шаге. Другой шёл боком, голова набок, как у повешенного, которого сняли и поставили. Третий шёл ровно, руки по швам, но руки висели слишком свободно, слишком длинно, покачивались, как пустые рукава на ветру. Немецкая форма — почти все. Двое-трое в русском, среди серо-зелёных шинелей.

Считал. Сбился на сорока. Бросил. Много.

Сто саженей. Восемьдесят. Шестьдесят. Шли медленно — обычным мертвяцким шагом, тяжёлым, мерным. Не торопились. Времени у них было сколько угодно.

Корнилов опустил бинокль. Посмотрел вдоль линии: солдаты на бруствере, стволы через мешки, лица серые, мокрые. Василий читал — голос долетал откуда-то слева, ровный, без надрыва. Бормотание по всей траншее — десятки голосов, каждый своё, и вместе — гул, низкий, неразборчивый, как пчелиный рой.

Сорок саженей.

Громов встал рядом. Посмотрел в бинокль. Опустил.

— Огонь.

Грохот. По всей линии — разом, сплошной треск, будто лопнуло что-то огромное. Отдача в плечо, запах пороха — горький, горячий, — гильзы летели из затворов, звенели по настилу. Дым пополз по траншее, смешался с дымкой. Корнилов стрелял — наган, выстрел, выстрел, выстрел, — и видел, как мертвяки дёргались от попаданий. Под молитву пули брали: первый ряд качнулся, второй — просел. Фигуры валились в грязь, одна за другой. Перезарядка — пальцы на барабане, патроны из кармана. Семь. Ещё семь.

Мертвяки падали. Ряд за рядом, как трава под косой. Двадцать. Тридцать. Грязь на ничейной потемнела от жижи, которая текла из ран — не красная, чёрная, густая.

Не хватило.

Те, кто остался — пятнадцать, двадцать, Корнилов не успел сосчитать — замерли. На секунду. Стояли в дымке, в грязи, среди упавших, неподвижные, как столбы. Тишина — на один удар сердца.

Потом рванули.

Разом. Как по команде, которую никто не слышал. Не шагом — бегом, быстрее живого человека, быстрее лошади, ноги мелькали, грязь летела из-под подошв, проволока рвалась о тела и не держала.

— Огонь! Огонь! — кто-то кричал, уже не приказ — крик. Стволы работали, пули валили бегущих, но не всех, не всех, и первый перевалился через мешки раньше, чем Корнилов успел перезарядить.

Упал в окоп — на солдата, прямо на него. Немецкая шинель, серо-зелёная, мокрая, и руки — быстрые, сильные, нечеловечески сильные. Рука солдата оторвалась ниже локтя. Легко. Как у тряпичной куклы — дёрнул и оторвал. Солдат смотрел на обрубок, на торчащую кость, на кровь, которая хлестала толчками. Не кричал. Не понимал ещё.

Правее — второй мертвяк, в русской шинели, перемахнул через бруствер и налетел на стрелка. Стрелок вскинул винтовку — не успел. Мертвяк запустил пальцы под рёбра. Запустил — и развёл. Грудная клетка разошлась с хрустом, мокрым, коротким. Стрелок стоял ещё секунду — лицо удивлённое, детское, рот приоткрыт, — потом колени подогнулись.

Третий — содрал лицо. Ладонью, одним движением, сверху вниз, как сдирают мокрую тряпку со стены.

Как во сне.

Кто-то побежал. Деревянный стук — брошенная винтовка. Громов перехватил бегущего за шиворот, развернул, ткнул лицом к брустверу: «Стоять! Штык — вперёд!» Василий читал — громче, срываясь, голос уже не рабочий, уже с хрипом, с надрывом, и стенки траншеи подрагивали от этого голоса, или казалось, что подрагивали. Штыковая. Солдаты кололи мертвяков — под молитву штыки входили. Мертвяки дёргались на лезвиях, хватали воздух скрюченными пальцами. Падали. Не вставали.

На секунду — холод. Тот самый, подвальный, от которого зубы сводит. Корнилов сжал крест в левой руке. Тёплый. Поднял наган правой. Мертвяк — тот, с содранным лицом в пальцах — повернулся к нему. Глаза мутные, зеленоватые. В свободной руке — мокрое, красное. Три шага.

Выстрел. В грудь. Дёрнулся. Второй — в голову. Лёг.

Не встал.

Рассвет — серый. Как каждый день с октября.

Корнилов стоял на бруствере. Наган в руке, барабан пустой, ствол ещё тёплый. Пальцы пахли порохом — горьким, въедливым. Убрал в кобуру.