Висельное древо - Бен Ааронович

Я спросил, как долго.

— Трудно сказать, — ответил он. — Но с детства точно. Держись позади неё и не снимай руку с наручников. Во время войны в Безумстве разработали методы обращения с пленными практикующими — Найтингейл откопал старый справочник, честное слово, с дешёвой обложкой цвета хаки и штриховыми рисунками. В общем, суть сводилась к тому, чтобы следить за ними и не давать им начать что-либо.

— Не думаю, что она будет очень сговорчивой, — сказал я.

— Так хорошо обучиться можно только у мастера, — сказал Найтингейл. — Пусть посидит под замком, посмотрим, кто за ней придёт.

Так что пока Найтингейл и Стефанопулос остались разбираться с последствиями, мы с Гулид доставили нашу пленницу в Белгравию и стали ждать, вдруг появится какой-нибудь лорд ситхов и внесёт за неё залог.

Сержант в отделе задержания странно посмотрела на нас, когда мы оформляли задержанную.

— Сколько ещё таких шикарных молодых леди вы собираетесь привести? — спросила она. — Нам уже пора запасаться для них чаем из «Фортнум и Мейсон»?

— Эту нужно поместить в камеру «Сокол», — сказал я, и улыбка сошла с её лица.

В том же военном справочнике с правилами обращения с пленными были инструкции по созданию камер для магических военнопленных. Найтингейл решил, что это будет интересным способом совместить обучение и необходимость, мы вместе зачаровывали «печати». Это оказались полоски железа с грубой медной филигранью в виде петель и завитков. Их нужно зачаровывать прямо во время ковки — очень терапевтично и полезно для для мышц торса. Мы выбрали две камеры в отделе задержания Белгравии и приварили полосы к дверям, а потом покрасили их стандартной синей краской. Найтингейл занимался сваркой, а я — покраской.

Потом я провёл увлекательный день запертым в одной из этих камер, пытаясь выбраться с помощью магии. За ним последовал неприятный вечер, когда до меня дошло, что Найтингейл договорился с сержантом отдела задержания и бросил меня одного. Я уже смирился с ночёвкой в камере и гадал, когда же принесут ужин, когда Гулид сжалилась надо мной и выпустила.

Когда сержант спросила имя, я ожидал, что подозреваемая откажется его назвать, но к моему удивлению она весело улыбнулась и сказала, «Леди Кэролайн Элизабет Луиза Линден-Лиммер». Потом она развернула эту улыбку ко мне и Гулид. «Моя мама — виконтесса».

— Очень приятно, — сказала сержант, — А моя — «Джаффа Кейк».

Тридцать секунд поиска матери Кэролайн в «Гугле» привели к леди Хелене Луизе Линден-Лиммер или, точнее, к знаменитой фотографии 1964 года, где она позировала Дэвиду Бейли в леопардовом пальто и больше ни в чём. Далее в списке шла её автобиография «Дикое детство, жизнь в Африке» и отсканированная статья из «Обсервер Колор Супплимент» примерно 1988 года о её «зверинце», как она это называла — приёмных и опекаемых детях. На тот момент их было шестеро. Все девочки. Я посмотрел фотографии, две были чернокожими, одна смуглой, одна могла быть китаянкой или из Юго-Восточной Азии. Из белых девочек у одной был церебральный паралич, другая пострадала от талидомида. Согласно статье, леди Линден-Лиммер руководила клиникой в Гоа и Калькутте и работала с больными проказой.

«Нельзя просто вернуться домой и перестать заботиться», — сказала она интервьюеру.

Одна из чернокожих девочек на фотографии была примерно четырёхлетней, в грязном синем платье, с хитрым выражением лица, которое было эхом женщины, сидевшей у нас в камере, — Кэролайн, как я предположил.

Я прикрепил статью к номинальной записи Кэролайн в ХОЛМС и уже собирался запросить сведения из базы на её мать, когда Гулид пнула меня под столом и кивнула в сторону двери. Вошёл высокий белый инспектор из Департамента профессиональных стандартов по имени Уильям Поллок — старший следователь по операции «Картхейдж» — охоте на Лесли Мэй. Он увидел меня, убедился, что поймал мой взгляд, и поманил к себе. Я весело помахал Гулид и пошёл к нему. Гулид, которая понимала, что она будет следующей, вздохнула и вернулась к своей работе.

В первые месяцы после перехода Лесли на тёмную сторону ко мне относились с определённой долей подозрительности. Да, она ударила меня электрошокером в шею как раз в тот момент, когда я собирался арестовать Безликого. Но у них были только мои слова о том, что всё произошло именно так, а азбука полиции буквально гласит, «Ничего не предполагай, никому не верь, всё проверяй». Тем не менее примерно год непрерывных подозрений убедил инспектора Поллока, что я, возможно, не такой уж и продажный, и вместо «допроса» в комнате для допросов я получил так называемый «горячий инструктаж» в переговорной. Я пойму, что моя реабилитация завершена, когда инспектор Поллок пригласит меня в местный паб поболтать за пинтой.

Он спросил, была ли у нас какая-либо предварительная информация о том, что Лесли может появиться на встрече, или что «ОБЪЕКТ №1» — так в операции «Картхейдж» называли Безликого — интересуется Рейнардом Фоссманом.

Я сказал ему, что если бы у нас был хоть малейший намёк на это, мы бы наверняка пересмотрели наш оперативный план.

— В каком смысле? — спросил инспектор Поллок.

— Мы бы выбрали более безопасное место, — ответил я.

— Почему же вы этого не сделали? — спросил инспектор Поллок.

— Мы сочли, что потенциальные преимущества в плане безопасности от новой площадки не перевешивают рискс того, что Фоссман не придёт, — сказал я. — В таком случае нам пришлось бы проводить ресурсоёмкую операцию по его поиску — особенно учитывая, что он стал объектом интереса для операции «Мэригольд».

— И вы не получили никакой информации, вообще никакой, о связи Фоссмана с Лесли Мэй или «ОБЪЕКТОМ №1»? — спросил Поллок.

— Совершенно никакой, — сказал я.

— И вы уверены, что Лесли Мэй была там не из-за вас? — спросил он.

— Сэр?

— Возможно, она пришла увидеться с вами, — сказал он. — Вы рассматривали такой вариант?

— Она при любой возможности приследовала Рейнарда, — сказал я. — Она была там ради него.

— И вы сами не имели никаких контактов с Лесли Мэй после Херефордшира? — спросил инспектор Поллок.

— Нет, — сказал я.

— Вам было известно о каких-либо связях между Рейнардом Фоссманом и Лесли Мэй?

Круг за кругом, круг за кругом мы ходим и где остановимся — никто не знает.

Его особенно интересовало моё