Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Варька. Не от боли, а… она нас гнала. «Уйдите, не трогайте меня, я вас убью». Не в смысле грозилась. В смысле — боялась, что заденет. Мы в кухне заперлись, я ей через дверь говорил, что мы тут, что я телеграмму послал… Она к утру затихла. Мы зашли — она на полу спит, а вокруг неё… — он сглотнул, — вокруг неё половицы обугленные. Кругом. Как обвели.

Круг выжженный. Стало быть, сила била всю ночь, по кругу, а девочка моя лежала в центре этого костра одна и держала его в себе, сколько могла.

— Ты всё сделал верно, — сказал я. — Лучше взрослого. А теперь отойди и не бойся. Никто никого не заденет. Я умею.

* * *

В спальне пахло грозой. Тем самым воздухом после молнии — острым, чистым. Занавеска на окне висела с прожжённой дырой, у кровати валялся лопнувший таз.

Варя лежала поверх одеяла, в старом платье, и была серая. Не бледная — серая, как тот сектор. А на табурете у изголовья сидела Алёнка и держала сестру за руку.

— Алёна. Отойди от неё, солнышко.

— Не-а. — Алёнка даже не обернулась. — Когда я держу, её не трясёт. А когда отпускаю — трясёт. Я всю ночь почти держала. У меня рука отсидела, но я потерплю.

Я посмотрел на Волохову. Волохова — на меня. Семь лет девчонке. Семь лет, и она всю ночь просидела у сестры, из которой били молнии, и держала её за руку, потому что «так не трясёт».

С этим я разберусь потом. Это я тогда так подумал — потом. Много у меня накопилось этих «потом» к тому дню.

— Умница. Теперь давай я подержу, а ты Марье Кирилловне поможешь чаю согреть. Она гостья, а мы её даже не угостили.

Алёнку увела Волохова — та поняла всё без слов и увела мягко, за разговором про герань. А я сел на табурет и взял Варину руку.

И меня ударило.

Не молнией — хуже. Через касание, как тогда с топтуном, только в сто раз сильнее, мне открылось, что творится у неё внутри. Там не печка была, нет. Там был перегретый котёл с заклёпанной крышкой: сила прибывала и прибывала, а выхода не знала — канал только-только проклюнулся, узкий, как игольное ушко, и через это ушко пёрло целое половодье. Оттого и молнии: излишек рвался наружу через что попало. Через пальцы. Через волосы.

Двадцать раз я слышал, как это называют в учебниках: «стихийный выброс при пробуждении». Один абзац в учебнике. А внутри-то — вот оно как. Ужас без берегов, и посреди ужаса — маленькая упрямая душа, которая даже сейчас, в бреду, держала крышку. Чтобы не задеть своих.

Вся в мать. Аннушка вот так же рожала — молча, только косяк двери сжимала добела: не пугать детей за стенкой.

— Ну, здравствуй, дочка, — сказал я вслух. И потянулся печкой.

Нить легла сама. Вот что меня тогда потрясло — сама: я ещё только тянулся, а Варино нутро уже ухватилось за меня, как хватается утопающий, — и котёл её хлынул по нити ко мне.

Тяжко было. Врать не буду. Её сила была не моя, чужая, колючая, электрическая — она шла через меня, как ток через воду, и каждую секунду хотелось разжать руки. Я не разжал. Я делал то, что умею: принимал, гасил в себе, стравливал по капле — как стравливают пар, как отводят паводок в запасное русло. Печка ревела. В глазах плясали белые мухи.

А потом — потом стало легче. Котёл спадал. Ушко канала, освобождённое от давления, задышало, стало расправляться — я слышал это, как слышишь, что у раненого выровнялся пульс.

Варя открыла глаза.

— Пап… — Голос — шелест. — Ты приехал. А я… я тебя во сне звала. Через воду. Глупо, да?

Звон над проливом. Комар за стеной. Полсотни вёрст.

— Не глупо, — сказал я. — Я слышал. Потому и приехал.

Она заплакала — тихо, без всхлипов, просто вода пошла из глаз, — и села, и вцепилась в меня, как в детстве, когда гроза.

— Я думала, я умираю. Я думала, я вас всех… Пап, что со мной? Меня же проверяли, я пустая, мне сказали — пустая…

— Мне тоже говорили. — Я гладил её по волосам; волосы потрескивали под ладонью, уже беззлобно, отголосками. — Мы с тобой, Варвара Матвеевна, одной породы. Поздней. Такие, как мы, зацветают, когда все уже урожай собрали. Зато, — я отстранил её и посмотрел в глаза, — зато цветём, говорят, погуще прочих.

С порога кашлянули. Волохова — стояла с чашкой в руке, и лицо у неё было такое, какого я у неё не видел: без служебного слоя вообще.

— Молния, — сказала она. — Чистый аспект, редкий. И судя по тому, что тут было ночью, а девочка жива и в уме, — сильный. Сокольцев, вы понимаете, что вы сейчас сделали? Стихийное пробуждение не останавливают. Его пережидают. В бункере.

— Ну, бункера у нас не было, — сказал я. — Была родня.

— Родня… — Волохова покачала головой, поставила чашку на комод и сказала Варе, совсем другим голосом, тёплым, какого я у неё тоже не слышал: — Тебя как звать, чудо? Варвара? Вот что, Варвара. Твой отец сейчас сделал то, чего не могут архимаги столичного корпуса. А ты сделала то, чего не могут они же: продержалась ночь и никого не задела. Так что заканчивай реветь. В нашем деле реветь можно только по расписанию.

— А… — Варя хлопнула мокрыми глазами. — А когда по расписанию?

— Скажу, когда составим, — серьёзно ответила Волохова. И Варя — вот чудо-то — улыбнулась.

=======

* * *

За обедом — Варя настояла, что встанет, и Волохова, глянув на неё, кивнула: пусть, — военный совет был у нас в полном составе. Дети, отставной капитан и куратор Пятой академии за одним столом, над одной кастрюлей щей.

— Скрыть не выйдет, — говорила Волохова, и по её голосу было ясно: она уже всё просчитала на три хода. — Соседи слышали. Половицы прожжены, занавеска. Донесение уйдёт, если уже не ушло, — за такими вещами в городах следят. Одарённую с чистым аспектом молнии поставят на учёт в течение недели. Дальше — либо казённый интернат при губернской школе дара…

Митька дёрнулся. Варя побелела.

— …либо, — Волохова подняла палец, — прошение о зачислении в академию, к отцу поближе. Я подам его сегодня, через канцелярию, задним числом. Возраст проходной, аспект боевой. Отдельный вопрос — жильё: кадетам первого года семью на остров нельзя…

— Можно, — сказал я.

— Сокольцев, устав…

— Устав я читал. Весь, включая приложения — спасибо