Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Аглая нашла шов за минуту. Постояла над ним, наклонив голову набок, — и вынесла вердикт:

— Он не зарастёт. Его подпитывает водяная жила, тут под фундаментом ключ. Но он простой, без петли. Зашивается за час.

Зашивали по науке, которую мы с Волоховой сколотили из моих Уз и её полевого опыта: Софья вымораживала кромку, Тюфяк давал шву «прижим» камнем, Гриша грел, где скажут, — тонко грел, ювелирно, кто бы видел его месяц назад, — а я держал всех в Строю, и Аглая через этот Строй наводила каждого, как наводчик орудие. Шов стянулся, побледнел и погас.

Морошкин спустился, понюхал воздух — и прослезился.

— Двадцать рублей, как уговорено. — Он отсчитывал, любовно разглаживая каждую бумажку. — И это, господа кадеты… у свояка мельница, там тоже свербит. Я порекомендую?

Уже на улице Гриша долго молчал, а потом сказал странным голосом:

— Двадцать рублей. За час. Я в приюте за год меньше видел.

— Привыкай, — сказал я. — Дар, кадет, — это ремесло. А ремесло должно кормить мастера, иначе грош ему цена. Четыре рубля твои.

— Мои?! — Он споткнулся. — За что?!

— За работу. Остальным по столько же, два — в казну академии, два — в общий котёл десятка на снарягу. Возражения?

Возражений не было. Была тишина, а в тишине — я слышал по нитям — что-то тихо и важно перестраивалось: пятеро людей впервые в жизни заработали. Не получили. Заработали. Своим даром, своим строем, своими руками.

Вечером я сел считать. Жалованье кадетское, довольствие на семью, теперь подряды — Морошкин уже прислал записку про мельницу свояка и ещё про чью-то красильню. Долг лекарю за Анну — закрыть к весне. Митьке сапоги, Варе на курсы, Алёнке… Алёнке — герань покрупнее.

Впервые за обе мои жизни деньги переставали быть шеренгой врагов. Ну, хоть какая-то польза от аномалии.

=======

Я потянулся за пером — написать домой, похвастаться, взвешенно и скромно, как положено бате, — и тут в дверь заколотили.

Не постучали. Заколотили — кулаком, часто, съезжая вниз, как колотит человек, у которого кончились силы на вежливость.

За дверью стоял посыльный с пристани. Мокрый насквозь — паром, значит, шёл в шторм, — и в руке у него был телеграфный бланк.

— Сокольцеву. Срочная, с последним паромом везли, велено в руки…

— Штормит, — сказал посыльный зачем-то. Стоял и не уходил, топтался. Они всегда чуют, посыльные, какую бумагу принесли.

Я взял бланк. Развернул.

=======

Почерк телеграфиста — ровный, казённый. А сквозь него — я это видел, как наяву — Митькина рука, кривая, второпях, у стойки почтамта.

=======

«БАТЯ ПРИЕЗЖАЙ ТЧК ВАРЬКА УПАЛА ТЧК ИЗ РУК МОЛНИИ ТЧК МЫ БОИМСЯ ТЧК МИТЯ»

Печка под рёбрами встала торчком.

Молнии. Из рук — молнии. У Вари, у моей Вари, проверенной в четырнадцать, пустой по всем казённым бумагам, — из рук шли молнии, и там, рядом с ней, не было никого, кроме двенадцатилетнего пацана и семилетней девчонки.

А я был на острове. За проливом. И последний паром — я знал расписание наизусть — уже пришёл.

Он ушёл обратно только утром.

Это была самая длинная ночь из всех, что я помню. Включая ту, в которой я умер.

Глава 11. Пробуждение

Паром отходил в шесть, а я стоял на пристани с четырёх. Штормило. Серые валы били в сваи, брызги долетали до фонаря, и фонарь шипел, как кот.

В половине пятого рядом со мной встала Волохова. Молча встала, подняла воротник. Я даже не спросил, откуда она узнала, — в этой академии новости бегали быстрее меня.

— Вам нельзя со мной, — сказал я. — У вас занятия.

— У меня отгулы. Одиннадцать лет копились. — Она смотрела на воду. — Пробуждение при позднем родителе. Я читала о таком два случая, оба — в закрытых сводках. Знаете, чем оба кончились?

— Не знаю и знать не хочу.

— Правильно. Потому что там рядом не было никого, кто умеет держать чужую силу руками. А у вашей девочки — будет. — Она повернулась ко мне. — Я еду как куратор, сопровождающий кадета по семейным обстоятельствам. Бумагу я выправила ночью. Не спорьте, Сокольцев, вы всё равно проиграете, а время потеряем.

Спорить я не стал. Честно? Не хотел спорить. Страшно мне было так, как на войне не бывало, — там за себя страшно, а это дело переносимое.

Паром полз через пролив два часа. Я эти два часа простоял на носу, и печка моя гудела под рёбрами в такт машине. Узы тянулись через воду — туда, к Гончарной, — без толку тянулись: полсотни вёрст, через такое расстояние я не слышал никого и никогда.

На середине пролива мне на секунду — на полсекунды — показалось, что я слышу. Тонкий-тонкий звон, как комар за стеной. Варин звон, я почему-то сразу понял, что её.

Показалось. Или нет. Я тогда не знал ещё, что не показалось.

— Сядьте, — сказала Волохова из-под навеса. — Вы качаетесь вместе с палубой, на вас смотреть тошно. Сядьте, Сокольцев. До берега ваша стойка на носу ничего не ускорит.

— Знаю.

— Знает он. — Она подвинулась, освобождая место на лавке. — Сядьте и рассказывайте про дочь. Всё: возраст, характер, чем болела, чего боится. Мне с этим работать.

И я сел и стал рассказывать про Варю — а она слушала, как слушают доклад перед боем: не перебивая, кивая в нужных местах. И за этим докладом половина страха моего куда-то рассосалась. Умеет она это. Профессиональное, наверно.

=======

* * *

Дверь открыл Митька. По его лицу я всё понял раньше слов: белое, взрослое, с сухими глазами — наревелся мальчик до дна ещё ночью, теперь держался.

— В спальне, — сказал он. — Она спит. Алёнка с ней. Батя, мы это… мы никого не звали. Ни лекаря, никого. Я подумал — если лекарь увидит, он же доложит, а если доложат…

— Правильно подумал. — Я взял его за плечи. Тряхнул легонько. — Всё правильно, Дмитрий. Докладывай по порядку.

И он доложил — по порядку, по-военному, только голос подрагивал.

Вчера вечером Варя гладила бельё. Утюг остыл, она понесла его к печке за углями — и упала. Не в обморок: её выгнуло, сказал Митька, как от судороги, и волосы поднялись дыбом, все разом, а потом из пальцев — из всех десяти — ударили голубые нитки. В пол, в таз с водой, в утюг. Таз лопнул. От половицы пошёл дым. Алёнка кинулась к сестре — и Митька, вот двенадцать лет пацану, успел поймать её поперёк живота и не пустить.

— Она кричала, — сказал он тихо. —