Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

контрольного столба нас ждали трое: распорядитель зачёта из учебной части, лекарь и наблюдатель с журналом. Позади, шагах в трёхстах, подтягивалась колонна — десяток «Е», которому идти после нас, и с ними два преподавателя.

— Задача десятка, — распорядитель зачитывал по бумажке, не поднимая глаз, — выдвинуться к отметке шва, произвести учебное сдерживание, отойти в порядке. Оценивается слаженность, потери условные, время. Напоминаю: прорыв малый, противник учебной категории. Сигнальная ракета — прекращение зачёта. Вопросы?

— Один, — сказал я. — Когда сектор в последний раз разведывали? Число назовите.

Он поднял глаза. Потом опустил. Потом стал перекладывать бумажки — искал, надо полагать, число. Искал долго.

— Сведения в сводке, — сказал он наконец.

— Понял вас, — сказал я. — Сведения в сводке.

Больше спрашивать было не о чем. Я повернулся к своим. Четыре лица — бледные, собранные, у Гриши на скуле ходил желвак. Дети. Господи, ну дети же. А за спиной у них — «Е», такие же дети, и преподаватели, которые в последний раз видели живую тварь, судя по выправке, при прошлом ректоре.

— Строй по-походному, — сказал я. — Ярцева в середине. Аглая, с этой секунды ты не человек, ты — прожектор. Всё странное — голосом, сразу, не стесняясь. Пошли.

* * *

До отметки было версты полторы. Первую версту шли как учили. Тройка впереди, дозор. В нитях — тишина: Узы я держал вполнакала, слышал своих, но не тянул. Дымоход берёг, вот как это по-нашему называется.

— Скучно идём, — буркнул Гриша сзади. — Хоть бы ворона какая.

— Вот это меня и не радует, кадет.

На второй версте Аглая встала. Просто встала — посреди тропы, столбиком, — и очки её уехали куда-то на сопку.

— Швы. — Голос странный. — Матвей Петрович, тут швы.

— Знаю. Четыре, по описи.

— Нет.

— Что — нет?

— Не четыре… — Она мотала головой и загибала пальцы. Один, ещё, ещё. — Восемь. Девять. Девять! И один — вот, под нами. Прямо под тропой. Тоненький. Ну как волос в молоке — снизу не разглядишь, а он есть.

Пахомыч, значит, до шести досчитал — и в кочегарку запросился. Правильный мужик Пахомыч. Я его понимал всё лучше и лучше.

— Обойти можем?

— Тропа одна. — Софья с картой уже стояла рядом; когда успела развернуть — не скажу, не заметил. — Слева болотина. Справа осыпь. Либо по тропе, либо домой.

Домой. Эх, домой бы. Всё, что я выслужил за двадцать лет, орало во мне хором: заворачивай, дед. Керосином пахнет. Но позади шёл десяток «Е» — по этой же тропе, через этот же волос в молоке, — и если «Ж» вернётся с полдороги, зачёт нам запишут как отказ. Расформирование. А «Е» пойдёт дальше. Без Аглаи, которая видит. Без строя, который держит.

— Вы думаете про то же, про что и я? — тихо спросила Софья.

— Смотря про что ты.

— Про то, что девять швов вместо четырёх в сводке — это не ошибка писаря. Ошибку писаря видно. А это… — она подбирала слово, аккуратно, как всегда, — это редактура.

— Идём, — сказал я. — Ярцева, шов под тропой — веди по нему, как по минному полю. Наступать — куда скажешь. Мохов — готовность. Кречет — палец с крючка убрал. Убрал, я сказал.

— Убрал…

Отметку шва мы увидели через четверть часа: столбик с выцветшей краской, а за ним — прогалину. И вот на прогалине сидела стая.

Псы. Изнаночные, третьего разбора, всё по сводке: шесть тел, безглазые морды, шкура как мокрый войлок. Они сидели полукругом мордами к шву — к главному шву, который дрожал над прогалиной серым маревом, — и не шевелились.

Псы не сидят. Пёс изнаночный — это же голод на четырёх лапах, он движется всегда, я их на границе насмотрелся до тошноты. А эти — сидели. Смирно, как дворня у крыльца, когда барин вот-вот выйдет.

— Чего это они? — одними губами спросил Гриша.

— Ждут.

— Кого?

Был у меня ответ. Один-единственный. И до того поганый, что вслух я его не сказал: плохая примета — такое вслух говорить.

— Матвей Петрович. — Аглая перешла на шёпот, и шёпот этот был белый. — Шов. Главный который. Он неправильный. В учебнике рисуют — швы рвутся снаружи, от давления. А этот… этот открывают. Изнутри его открывают, там петля какая-то, и она уже почти…

Договорить не успела.

Лопнул шов.

Без звука — вот что дико. Просто ударило волной: по ушам, по зубам, по нитям даже. Марево над прогалиной развернулось парусом.

И вышло.

Оно.

Не пёс, нет. В холке с лошадь примерно — ну, может, чуть пониже, — только длиннее, и суставы гнутся не туда. Много суставов. Неприлично много для честного зверя. Шкуры нет: пластины внахлёст, тёмные, вроде черепицы после пожара. Про голову промолчу. Не хочу про голову.

Скажу другое. На границе этих звали крысодавами. Второй ранг. По уставу на такого выводят полуроту при офицере плюс два артефактных расчёта — и это не перестраховка, устав кровью писан.

Полуроты у меня не было. Была ракетница за пазухой, четверо детей за спиной и колено, которое уже всё поняло.

— Ракету! — гаркнул я, не оборачиваясь. — Зачёт кончился! Тварь второго ранга, все назад!

Сзади что-то крикнули. Потом ещё раз — уже визгом. Ракета ушла в серое небо с шипением, и я услышал, как ломится через кусты десяток «Е» — назад, к парому, правильно, молодцы, бегите.

А нам бежать было нельзя. Крысодав перекрывал тропу, псы разворачивались веером — и до болотины они нас догоняли на втором прыжке. Спиной к такому не поворачиваются. Спиной к такому только умирают.

— Строй! — сказал я. И развернул Узы на полную.

Стену убрали — оркестр грянул. Гришин ужас, горячий, звенящий; тюфяково «мамочки», глубокое, как колодец; софьин холод, аглаино мельтешение швов и линий. Я собрал это всё в кулак — и повёл.

— Мохов! Скала — здесь, у валуна, спиной к осыпи! Кречет — за ним, бьёшь только по команде! Вяземская — фланг, морозишь тропу псам! Ярцева — за Мохова, смотри тварь! Ищи, где у неё тонко!

И они сделали. Вот что главное — сделали, без единой запинки, потому что команды шли не в уши. Команды шли в сердце, по нитям, раньше слов.

Псы пошли первыми. Молча — изнаночные всегда молча, это хуже всего. Софья выдохнула и положила перед ними полосу льда: тропа, камни, трава — всё взялось коркой, и первая пара псов заскользила, завалилась, поехала лапами врозь. Тюфяк топнул — из земли, дыбясь, встала плита, и пёс, который прыгнул, вмазался в неё всей мордой. Хрустнуло.

— Кречет. Первый и третий. Огонь.

Гриша ударил.