Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Три недели. Мы въехали — три недели назад.

И третье дело. Вечернее.

На вокзал я вышел загодя, за два часа, — и пошёл не по Гончарной, а дворами. Серое пальто взяло меня у самого выхода из двора — сегодня оно было в тёмном, и вместо газетки был у него зонт, но походку не перешьёшь. Походка — она как почерк.

Я поводил его по городу с полчаса. Без фокусов, просто гуляючи: лавка, мост, рыбные ряды. Он шёл — ровно, грамотно, тридцать шагов. А у рыбных рядов я сделал то, чему меня научил один старый контрабандист, царствие ему небесное: шагнул в проход между лабазами, где сквозной двор, — и не пошёл насквозь. Встал за створкой ворот. Секунда. Три. Семь.

Он вошёл в проход на девятой. Быстро вошёл, поняв, что теряет, — и это была его первая ошибка за два дня.

Я взял его на выходе из тени: локоть, разворот, корпусом к стене. Не грубо — плотно. Зонт стукнул о брусчатку.

— Тихо, — сказал я. — Кричать не надо, драться тем более. Поговорим и разойдёмся.

Он не закричал и не дёрнулся, — и вот это было интереснее всего. Обычный человек, когда его в тёмном проходе берут за локоть, делает много шума и лишних движений. Этот — обмяк. Правильно обмяк, обученно: не сопротивление, не паника — экономия сил. Лицо у него было никакое. Сорок лет, а может, тридцать. Такие лица забываешь, пока на них смотришь.

— Вы ошиблись, милостивый государь, — сказал он ровно. — Я иду с рынка.

— С рынка. Два дня подряд, тридцать шагов у меня за спиной, смена одежды и грамотные проверки. Богатый у нас рынок. — Я чуть усилил захват. — Мне от тебя нужно одно: передай тем, кто послал. Я — не скрываюсь. Я живу по уставу и езжу по увольнительной. А вот если кто-то будет ходить не за мной, а за моей семьёй, — я перестану быть таким покладистым. Найду. По одному. Понял меня?

Он молчал. Смотрел мимо моего плеча — тоже обученно, — и вдруг я почувствовал через ладонь, через локоть его, знакомый толчок. Печка моя шевельнулась — и на касании мне прилетело чужое. Не мысль, нет. Состояние. Внутри этот человек был… спокоен. Совершенно. Ни страха, ни злости. Скука и лёгкая досада — как у ревизора, которому помешали заполнять ведомость.

Меня не боялся человек, которого поймали. Вот это было по-настоящему скверно.

Рывок он сделал грамотный — не от меня, а вниз и в сторону, с разрывом захвата через большой палец. Я мог удержать. Мог — но не стал: увидел, что летит из его рукава, и разжал руку сам.

На брусчатку, тонко звякнув, упала бляха. Он не заметил — уходил быстро, не оглядываясь, растворился в рыбных рядах, как соль в ухе.

Я поднял. Жетон. Тяжёлый, тёмного серебра, затёртый. Ни орла, ни герба, ни номера — гладкий с обеих сторон, только по ободу шла насечка, мелкая, ровная, как зубцы у ключа. У всякой государевой службы, какую я знал, на бляхе что-нибудь да написано — служба любит буквы. У этой — ничего.

Служба без имени. Хуже не придумаешь.

Жетон я убрал во внутренний карман — туда же, к пуговице. Карман у меня, гляжу, становится всё интереснее и интереснее.

* * *

Провожали меня всей семьёй, до самого вокзала. Варя сунула в мешок свёрток с пирогами — «там с капустой и два с вишней, с вишней не мни». Митька шёл рядом и с независимым видом нёс мой вещмешок, а фингал свой нёс уже как орден. Алёнка ехала у меня на руках и всю дорогу рассказывала про герань.

Второй звонок ударил, когда я уже стоял на подножке. Варя махала. Митька держал руку у виска — по-военному, я его так и не учил, сам подсмотрел где-то. Алёнка вдруг потянулась ко мне — я нагнулся.

— Пап, — зашептала она мне в самое ухо, горячо и щекотно, как шепчут самые главные секреты. — А ты в следующий раз приедешь — скажи дяде, чтобы он ушёл, а то он мне надоел.

— Какому дяде, солнышко?

— Ну какому… — Алёнка посмотрела на меня с укоризной, как на непонятливого. — Который под нашими окнами стоит. Ночью. Я его с подоконника вижу, с моего. Он стоит и на наши окна смотрит. Только ты не бойся, — она погладила меня по щеке, — он же просто стоит. Он никогда-никогда не заходит.

Паровоз дёрнул. Перрон поплыл назад — Варя с платком, Митька с ладонью у виска, Алёнка, машущая обеими руками сразу.

А я стоял в тамбуре, смотрел на уплывающий город и держал в кармане гладкий жетон без имени.

Топтуна с рыбных рядов я срисовал два дня назад. А дядя под окнами, по Алёнкиному счёту, стоял там куда дольше.

Их было двое. Как минимум — двое. И друг про друга они, очень может быть, не знали.

Глава 8. Строй

Утро после увольнительной началось с того, что мой десяток впервые построился без команды.

Я вышел на крыльцо в пять — они уже стояли. Все четверо. Гриша — злой, невыспавшийся, с таким лицом, будто всю ночь дрался с подушкой и подушка победила. Тюфяк — серый, как туман за прачечной. Софья — прямая, застёгнутая на все крючки, только тени под глазами выдавали. Аглая из шинели даже не выглядывала: торчали одни очки, и очки эти смотрели тревожно.

— Одиннадцать-бис, — сказал Гриша вместо приветствия. — Мы всё узнали. Кадеты говорят, туда с весны полигонная служба не суётся. А ещё говорят, там по ночам из-под земли…

— Отставить «говорят». — Я спустился с крыльца. — «Говорят» — это не разведданные, кадет. Это фольклор. Фольклором тварь не убьёшь, проверено. Кросс, завтрак, занятия. Сведениями займусь я. Бегом — марш.

Побежали. Никто даже не огрызнулся — вот что значит правильная мотивация. Жаль только, поставляет её в основном начальство, и всё больше в виде приказов, от которых холодеет спина.

На третьем круге меня догнал Лукич. Не бегом, понятно, — Лукич перемещался по академии со скоростью слуха, а слух, как известно, быстрее любого кросса. Пошёл рядом, покряхтывая для солидности.

— Ваше благородие. Про одиннадцать-бис спрашивать изволили?

— Изволил. Ещё до увольнительной. Ты где был?

— Сведения собирал, — он оскорбился в лучших чувствах. — Это ж не пуговицу к кителю пришить. Значит, так. Сектор закрыли в апреле. Тихо закрыли, без