Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Запечатал, посидел. Хорошо было — устало и хорошо, как после правильного дня.

Зря сидел, как выяснилось. Расслабился.

* * *

Приказ вывесили в понедельник, рядом с турнирной таблицей. Бумага была короткая, номерная, с печатью учебной части, и висела она уже в толпе — кадеты гудели возле доски, как улей, в который бросили камень.

«В целях проверки полевой готовности младших десятков назначить внеочередной полевой зачёт при малом прорыве № 11-бис. Сроку — месяц. Десяток, показавший последний результат, расформировать до истечения осеннего семестра. Проректор по учебной части — Скуратов».

— Одиннадцать-бис… — Аглая нашла меня глазами поверх толпы, и очки её нехорошо блеснули. — Это же неразведанный сектор. Там с весны никого не было. Почему зачёт — там?

Хороший вопрос, подумал я, глядя на ровную писарскую подпись. Просто отличный вопрос, кадет Ярцева.

И у меня было мерзкое чувство, что кто-то очень не хочет, чтобы мы дожили до ответа.

Глава 7. Увольнительная

Увольнительную мне подписали со скрипом — и скрип этот был по фамилии Скуратов.

Бумага моя гуляла по учебной части три дня. На четвёртый Волохова молча положила её передо мной — подписанную, с печатью, — и так же молча постучала пальцем по нижнему краю. Там, мелко, писарским бисером, было приписано: «С обязательной отметкой в городской комендатуре по прибытии и убытии».

— Это как понимать?

— Это понимать так, что вы теперь ходите отмечаться, как поднадзорный, — сказала она. — Скуратов внёс. Формально — имеет право: особый статус. Фактически… — она пожала плечами. — Фактически кто-то хочет знать, когда вы в городе и когда вас нет в академии. С точностью до часа.

— Заботливые люди.

— Не то слово. Суббота, паром в семь. К вечерней поверке воскресенья — назад. Опоздаете…

— Знаю. Всё отмените.

— Хуже, — сказала она без улыбки. — Расстроюсь.

Вот и пойми её. Я взял бумагу и пошёл собираться. В вещмешок легли гостинцы: Митьке — перочинный нож с костяной ручкой, честно выторгованный у Лукича за две пачки папирос; Алёнке — леденцы и лента; Варе — платок, тонкий, городской. Платок выбирала, страшно сказать, Аглая: я в мануфактурной лавке при академии встал перед полками, как перед минным полем, и она, оказавшаяся там же за чернилами, молча ткнула пальцем в синий с каймой. «Берите этот. Она тёмненькая? Ну вот». Откуда она знала, что Варя тёмненькая, я спрашивать не стал. У Аглаи спрашивать — только расстраиваться.

* * *

Город назывался Приозёрск, и семья моя жила теперь на Гончарной, в двух комнатах с кухней, на втором этаже, у вдовы коллежского секретаря. Казённая квартира — это громко сказано; но печка не дымила, крыша не текла, и от вокзала было двадцать минут пешком.

Я эти двадцать минут растянул на сорок.

Не потому, что не спешил, — спешил так, что скулы сводило. А потому, что за мной шли. Я срисовал его ещё на привокзальной площади: серое пальто, картуз, газетка под мышкой. Ничего особенного — в том и беда. Обычный человек в толпе цепляется глазом за что-нибудь: за витрину, за бабу с коромыслом, за извозчичью перебранку. Этот не цеплялся. Этот держал дистанцию — ровно тридцать шагов, как по нитке, — и на моих проверках вёл себя грамотно: я к тумбе с афишами — он к лотку с пирогами; я развернулся за «забытой» газетой — он уже спиной ко мне, глазеет на голубей.

Профессионал. Не топтун из губернской полиции — тех я в своё время щёлкал на спор. Школа другая.

Ладно, подумал я. Гостя дёргать пока не будем. Гость пусть погуляет — а мы поглядим, докуда у него поводок.

До самой Гончарной был у него поводок. У ворот я обернулся — пальто растворилось где-то между дровяным складом и часовней. Растворилось, но не ушло: затылком я его чувствовал весь вечер. Затылок у меня в таких делах не ошибается, он на двух войнах выслужил полный пансион.

А потом мне стало не до затылка, потому что дверь распахнулась раньше, чем я постучал, и в живот мне с разгону въехало что-то тёплое, ревущее и в косичках.

— ПАПА ПРИЕХАЛ!!!

— Тише, боец, тише. Сломаешь батю — где второго возьмёшь?

Алёнка висела на мне, как медаль, и отцепляться не собиралась. За её спиной в дверях стояла Варя — в переднике, с половником, повзрослевшая, по-моему, ещё на год за эти три недели. А из-за Вари выглядывал Митька.

С фингалом. Свежим, лиловым, во всю левую скулу.

— Так, — сказал я.

— Он подрался, — доложила Алёнка с готовностью человека, который три дня ждал возможности доложить. — Во дворе. С Сенькой Опариным и ещё с двумя. Ему попало, но он тоже дал! Вот так — тыщ!

— Ябеда, — процедил Митька и утёк в комнату.

— Зато честная, — сказал я и поставил Алёнку на пол. — Ужин скоро? Я с парома голодный, как рота после марша.

— Борщ, — сказала Варя. И улыбнулась наконец. — Настоящий, на грудинке. Я с утра варила, думала — вдруг успеешь к горячему. Ты успел.

* * *

Борщ был — докладываю официально — лучший в обоих моих мирах. Со сметаной, с чесноком, с тёплым ещё хлебом из пекарни на углу. Я умял две тарелки, выслушал полный отчёт о новой жизни — у Алёнки подоконник (свой! с геранью!), у Вари курсы кройки при мануфактуре, у Митьки гимназия и, судя по скуле, насыщенная общественная жизнь, — и только после чая, когда Варя загнала Алёнку спать, вышел во двор.

Митька сидел на поленнице. Есть, видимо, в поленницах что-то такое, что тянет к ним всех мужиков с тяжёлым разговором за пазухой. Я сел рядом. Помолчали. Скула у него в сумерках отливала баклажаном.

— Ну, — сказал я. — Сам расскажешь или из Алёнки допрос снимать?

— Чего рассказывать-то… — Он ковырнул кору. — Подрался и подрался.

— Это я вижу. Я не вижу — за что.

Молчал он долго. Потом — прорвало. Разом, как плотину:

— Сенька сказал, что ты аномалия! Что про тебя в газете писали, ему отец читал вслух и ржал! Что взрослых с даром раньше в железо заковывали и в яму сажали, потому что они не люди уже, а эти… сосуды! Что в тебя с изнанки кто-то вселился, а мы… а мы теперь семья упыря, и с нами водиться нельзя! Ему двое поддакивали, Опарины они все такие, а я… я ему в морду дал. Два