Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Он оглянулся. Потом ещё раз оглянулся — Лукич без этого не рассказывал даже прогноз погоды.

— Смотритель тамошний, Пахомыч, мне кум. Так он в мае рапорт подал — переводите, мол, куда хотите, хоть в кочегарку. Его спрашивают: чего это ты? А он молчит. Мне — не молчал. Швы там, говорит. Считаные-пересчитаные, всю жизнь их было четыре. А в апреле пришёл со снегомером — пять. Через неделю — шесть.

— Швы сами не заводятся.

— Вот и Пахомыч так сказал. — Лукич пожевал губами. — Слово в слово, между прочим. А ему в ответ: ты, дед, пить бросай. Он и перевёлся. От греха.

Швы, если кто не знает, — это места, где изнанка подходит к нашему миру вплотную. Тонкие места. Из шва может вылезти прорыв, а может сто лет не вылезать ничего — но чтобы швы множились, как кролики по весне, такого я даже в приграничных сводках не читал. А я их двадцать лет читал, было время.

— Спасибо, вахмистр.

— Не на чем покуда. — Он покосился на меня хитрым глазом. — Ставки принимать на зачёт?

— Принимай. И поставь на нас.

— Уже-с, — вздохнул Лукич. — Всю пенсию, не поверите. Так что вы уж там постарайтесь, ваше благородие. Мне без пенсии никак — у меня коза.

* * *

Сведения сведениями, а воевать с этим предстояло не мне одному. И вот тут была загвоздка, о которую я думал уже неделю.

По программе первого года мой десяток учили чему угодно, кроме главного. Теория дара — есть. Каллиграфия рапортов — есть, чтоб её. Индивидуальные аспектные занятия — есть. А совместного боя — нет. Совсем. Слаживание по расписанию полагалось с третьего года, когда кадеты «созреют». Тварям из прорыва про это расписание, подозреваю, забыли сообщить.

Волохову я нашёл в старом фехтовальном зале — том, куда никто не ходит, потому что от главного корпуса далеко, а печка там одна и та дымит. Она была одна. Гоняла связку с учебным палашом — и я, признаться, постоял в дверях лишнюю минуту. Не из вежливости.

Работала она красиво. Скупо, зло, без единого лишнего движения — так работают люди, у которых каждое движение когда-то оплачено. Палаш вспыхивал по кромке белым — боевое усиление, знаменитая «сталь» Волоховой, про которую мне уже нашептал всезнающий Лукич.

А потом усиление мигнуло.

Просто мигнуло — на замахе, на полтакта. Кромка погасла и зажглась снова, и Волохова сбилась, довернула кистью, дожала связку уже без дара, на одной технике. Постояла. Посмотрела на клинок так, как смотрят на старого друга, который начал забывать твоё имя.

Я отступил за косяк и сосчитал до десяти. Потом громко, по-строевому, потопал сапогами — иду, мол, слышите, иду — и вошёл.

— Кадет Сокольцев. Разрешите обратиться.

— Уже обратились. — Палаш лёг на стойку. Лицо у неё было обычное, служебное. Быстро она его собрала, вот что я вам скажу. — Ну?

— Скоро зачёт. Сектор неразведанный, и у меня по нему сведения — одна страшнее другой. А десяток мой не умеет главного: воевать вместе. По программе слаживание с третьего года. У нас нет третьего года, Марья Кирилловна. У нас есть три недели.

— Программу писали люди поумнее нас с вами.

— Люди поумнее нас с вами не пойдут через три недели на одиннадцать-бис.

Она смотрела на меня долго. Секунд пять, а по ощущениям — как строевой смотр.

— Чего вы хотите? Конкретно.

— Вечерние часы. Малый полигон. Вы — и мой десяток. Боевое слаживание: связки, эвакуация, работа парами. Неофициально, без журнала. Если что — я вас заставил. Шантажом. У меня и лицо подходящее.

— Лицо у вас, положим, подходящее… — Она прошлась вдоль стойки с оружием. Раз прошлась, другой. — А с чего вы взяли, кадет, что я умею учить тому, о чём вы просите? Методички по этому нет.

— С того, что вы час назад в одиночку гоняли связку, которую ставят только в полевых частях. «Косая петля», выход на второго противника. Её в учебниках нет. Её на границе передают из рук в руки, и я знаю живыми человек пять, кто бьёт её так чисто.

Вот теперь она посмотрела иначе. Не теплее, нет. Внимательнее.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но сначала — условие. Завтра, шестой час утра, здесь. Вы и я. Хочу знать, чего стоит ваш хвалёный пограничный опыт без трибун и без мальчиков напротив. Выстоите десять минут — будут вам вечерние часы.

— А если не выстою?

— Тогда учить вас буду по методичке. — Она отвернулась к стойке. — Как положено. До самого расформирования.

* * *

Выстоял я восемь.

Честно скажу — восемь, и последние две держался на упрямстве и на том самом колене, которое от злости, видимо, решило вспомнить молодость. Волохова работала без дара, на чистой технике, и техника эта была не дуэльная — окопная. Родная. Только руки у неё были на семь лет моложе моих, и ноги тоже, и дыхание, а у меня из преимуществ — два десятка лет чужих ошибок, вбитых в подкорку.

На девятой минуте она поймала меня на противоходе и уложила лопатками на мат. Аккуратно, без унижения. Профессионально уложила.

— Восемь минут, — сказала она, глядя сверху. И протянула руку. — Не десять.

— Возраст, — просипел я. — Скидку бы. По уставу положено.

— По уставу вам положено сидеть дома и пугать внуков. — Она рывком поставила меня на ноги. Хватка у неё была, доложу я вам… кузнечная была хватка. — Но за «косую петлю» — зачёт. Вы её видели в деле, это чувствуется. Где?

— Семнадцатый год. Стрелецкий вал. Прапорщик Гордеев бил её левой рукой, потому что правой к тому времени у него не было.

Волохова замерла. На пол-удара сердца, но замерла.

— Гордеев. Николай?

— Николай Саввич.

— Он у нас преподавал. Полгода, до самой… — она не договорила. Подобрала с мата мой учебный тесак, повертела, поставила на стойку. Спиной ко мне сказала: — Вечерние часы ваши, кадет. Вторник, четверг, суббота. Опоздаете хоть раз — всё отменю.

— Не опоздаю.

— И вот ещё что, Сокольцев. — Она обернулась. Лицо опять было служебное, но глаза — глаза чуть отпустило. — Восемь минут против меня — это не стыдно. Стыдно будет, если ваши дети через три недели не выстоят и трёх. Идите. У вас, если не путаю, каллиграфия рапортов.

Каллиграфия, ага.

Шёл я через плац и думал совсем не про завитушки. Про кромку думал. Про