Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

белую кромку, которая мигнула у неё на замахе, — а дар, между прочим, просто так не мигает. Это мне ещё Глузман в лазарете растолковывал, применительно, правда, к моей собственной драгоценной персоне: мигает канал, когда сохнуть начинает. Ей тридцать восемь. Угасание у них тут — к сорока.

Считать я умею. Всю дорогу до корпуса считал и всю дорогу надеялся, что где-то ошибся.

Не ошибся. Но это я уже потом узнал, много позже, и лучше бы, честное слово, не узнавал.

* * *

В четверг после ужина меня взяла в плен Аглая. Именно взяла: подошла, ухватила за рукав двумя пальцами и потянула.

— Пойдёмте. Только тихо.

— Куда хоть?

— В библиотеку. Я нашла. — Она оглянулась, совсем как Лукич. — Я пока не знаю, что я нашла. Но я нашла.

Библиотека тут была такая, что мою заставу можно было поставить между стеллажами — и не найти до весны. Пахло воском, пылью и мышами, которых, наверно, тут тоже учили. Аглая вела меня в дальний угол, в хроники. Не глядя вела, уверенно, как к себе домой.

— Вот. — На стол легли три тома. Кожа, застёжки; нижний хлопнул так, что с полки съехало облачко пыли. — «Деяния Первого Знаменосца». Житие, официальное. Переиздавали трижды. Я сверила.

— Когда успела? Ночью?

— И ночью. — Подковырку она не заметила: её уже унесло туда, в тома. — Смотрите. Издание старое: Знаменосец «почил в трудах» через тридцать лет после основания академии. Тридцать, запомнили? Теперь среднее… — палец побежал по строчкам, споткнулся, нашёл. — «Через двадцать лет». Уже двадцать. Куда десять подевалось? А новое вообще пишет «вскоре после основания» — это когда угодно, хоть назавтра. Понимаете? Смерть у него переезжает. Назад, к началу. С каждым переизданием.

— Даты сами не ползают, кадет. Даты возят.

— Вот! — очки сверкнули так, что где-то за стеллажами шикнули. Аглая пригнулась и перешла на шёпот: — И это ещё не главное. Главное — тут.

Она раскрыла самый старый том на закладке и подвинула ко мне. Разворот. Слева — текст. Справа…

Справа не было ничего. Обрезанный под самый корешок край страницы, и всё. Рвали не второпях: по линеечке рвали, чисто, чтобы не всякий заметил.

— «Изображение достоверное, со старой стенной росписи», — прочла Аглая подпись под тем, чего не было. — Единственный портрет с натуры. Был. Я формуляр проверила: том сорок лет никому не выдавался.

— По бумагам не выдавался.

— По бумагам, да… — Она вдруг замолчала, уткнувшись в соседнюю страницу. Поморгала. — Ой. А вот это я вообще не понимаю.

Текст на развороте был старый, с ятями, но читаемый. Описание знамени Первого. Я прочёл — и по хребту у меня пошёл знакомый холодок, тот самый, окопный, который срабатывает раньше головы.

«Древко же его обвивали нити числом по дружине его, и всякая нить шла от сердца воина, и покуда жива дружина — не падало знамя».

Пуговица лежала у меня во внутреннем кармане. Медная, стёртая, от архивного деда. Знамя — и нити вокруг древка, косой плетёнкой. Рядом с ней, кстати, лежал жетон без имени — карман у меня подбирался год к юбилейной выставке.

— Кадет Ярцева, — сказал я медленно. — А перерисуй-ка ты мне этот абзац. Слово в слово. И никому про него не рассказывай. Вообще никому, даже своим. Пока — так.

— А вы объясните потом?

— Потом объясню.

— Тогда перерисую. — Она уже строчила в тетрадке. Не поднимая головы, добавила: — Матвей Петрович. Я же вижу, вы не удивились. Вы как будто… узнали.

Глазастая. Ох, глазастая. Правду говорила Волохова: девочка видит то, чего приличным людям видеть не положено.

— На то я и дед, — сказал я. — Мы, деды, удивляться бережём силы.

* * *

К субботе десяток мой после вечерних занятий ещё держался на ногах. Условно держался. Покачиваясь.

— Я ног не чувствую, — сообщил Гриша ещё в среду, лёжа поперёк койки сапогами на спинке. — Совсем. Может, их уже и нет?

— Есть, — успокоил Тюфяк. — Вон торчат.

Волохова гоняла их страшно. Языкастый Гриша к концу второго часа умел выговаривать два слова — «есть» и «виноват», — причём путал, которое куда. Зато связки пошли. Кривые пока, на живую нитку смётанные. Но пошли же.

А в субботу случилось то, ради чего всё затевалось. Хотя, честно скажу, я не думал, что оно случится вот так.

Упражнение называлось «карусель», и проще его придумать трудно: пятёрка держит круг, из-за щитов в случайном порядке выскакивают деревянные болваны на пружинных рычагах — гаси каждого и круг не рви. Усатый инструктор шепнул мне перед началом, что на этой карусели сыплются первогодки все до единого. Каждый пялится в свой сектор. В соседский — никто и никогда.

— Порядок помните? — спросил я своих.

— Помним, — вздохнула Софья. — Вы замыкающий, я правый фланг, командуете вы. Если, конечно, Кречет опять не перепутает лево и право.

— Один раз было! Один!

— Полтора, — уточнила Аглая.

Встали. Гриша на острие, Тюфяк за ним, барышни по флангам, я замыкающим. Инструктор поднял руку с флажком.

И я потянулся печкой к своим. Не к огню — к людям. В голове я это репетировал неделю, а как до дела дошло — чуть не зажмурился, как перед прыжком в прорубь.

Как оно ощущается… Ну вот слушали вы всю жизнь оркестр через стену. А потом стену убрали. Примерно так.

Вот. Только вместо музыки люди. Гришин азарт — горячий, рваный, стучащий. Тюфякова тревога — глубокая, ровная, как гудение земли. Софьин расчёт — колючий холодок, щёлкающий костяшками счёт. И Аглаино внимание — тонкое, во все стороны сразу, паутиной по росе.

Четыре нити. От сердца — к древку.

— Пошли болваны! — рявкнул инструктор.

Дальше я помню это как один длинный выдох. Болван выскочил у Софьи за плечом, вне её сектора, — но она уже уходила с линии, потому что Аглая увидела, а что увидела Аглая, то увидели все. Гриша не сжёг ни одного лишнего заряда: его «огонь» — команда шла по нити раньше моего голоса. Тюфяк переставлял свой каменный щит не туда, где опасно, а туда, где будет опасно через такт. Круг не разрывался. Круг дышал — сжимался, проворачивался, снова расходился, и пружинные рычаги хлопали вхолостую, как аплодисменты.

Двенадцать болванов. Ни одного пропуска.

Инструктор дунул в свисток не сразу — забыл, по-моему, что у него свисток есть. Такое с ним, я заметил, уже второй раз на моей памяти.

У ограды стояли кадеты чужого десятка, ждавшие своей очереди, — стояли и не шевелились. Двое преподавателей у судейского столика переглянулись, и один что-то быстро написал на полях журнала.