Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Тихо было над кругом. Опять тихо. Начинаю привыкать.

А потом Гриша заорал. Один, на всю академию, срывая голос:

— «Ж-Ж-Ж»!!! Знай наших!!!

И — подхватили. Не все. Но подхватили.

* * *

Ланской нашёл меня у выхода из круга. Свита осталась в стороне — он подошёл один, и уже за одно это я мысленно накинул ему балл.

— Вы поддавались вначале. Хромота, — сказал он. Не поздоровавшись. — Это был расчёт.

— Это была война, кадет. Она вся из этого состоит.

Он смотрел на меня тёмными глазами — злыми, но уже по-другому злыми. Вчера я был для него мусором, который зачем-то занесло на его чистый двор. Сегодня — задачей.

— Озеров — дурак, — сказал он наконец. — Я бы на его косы не купился.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому Озеров в кругу был, а ты у камня стоял.

Скулы у него дёрнулись. Он коротко, по-уставному кивнул — и ушёл. А я смотрел вслед и думал, что пацан-то, пожалуй, не безнадёжен. Гонор — это как жар: у сильных организмов проходит.

Зато не прошёл мимо Скуратов. Проректор оказался человечком с бесцветным лицом и папочкой под мышкой — из тех, кто носит папочку даже в баню. Он выразил надежду, что я осознаю; сообщил, что дисциплинарное дело «о неподобающих методах ведения поединка» уже заведено; и удалился, оставив за собой запах чернил и неприятностей.

— Неподобающие методы, — повторил Гриша, глядя ему вслед. — Это какие? Побеждать?

— Побеждать не по чину, — сказал я. — Самый старый проступок в любой империи, кадет. За него и вешали, бывало.

* * *

В лазарет меня загнали силой — Волохова лично, взяв за здоровое плечо и развернув в нужную сторону, как шкаф при переезде.

Лекарь — старичок по фамилии Глузман, с руками аптекаря и глазами прокурора — зашил плечо, вытер мне физиономию и велел приложить ладонь к измерительной пластине. Так, мол, положено после дуэлей.

Пластина засветилась. Глузман глянул — и снял очки. Протёр. Надел. Глянул ещё раз.

— Этого не может быть, — сообщил он пластине.

— Мне это говорят четвёртый раз за неделю, — сказал я. — Уже почти не обидно.

— Вторая грань. — Он повернулся ко мне, и прокурорские глаза его были нехорошие. Не злые — встревоженные. — Неделю назад у вас была первая. Вы понимаете, что это значит?

— Что я способный?

— Что вы горите, — сказал он тихо. — Грань — это не заслуга, это ширина канала. Канал растёт годами. Годами, юноша, — «юношей» он меня назвал, похоже, чисто по врачебной привычке и сам не заметил. — Полгода на грань — это талант. Три месяца — гений. Неделя… — он покачал головой и стал складывать инструменты, звякая чуть сильнее нужного. — Неделя — это не рост. Это пожар в сухом доме. Знаете, чем кончается, когда канал рвёт изнутри? Мы это называем выгоранием. Некрасивая смерть, Сокольцев. Долгая.

Печка под рёбрами вежливо промолчала.

— И что советуете, доктор?

— Не пользоваться даром. Совсем. — Он посмотрел на моё зашитое плечо, на кровь на воротнике, на журнал, где уже записана дуэль, и махнул рукой. — Впрочем, кому я это говорю… Тогда так, отставник: молитесь, чтобы канал у вас оказался такой же ненормальный, как всё остальное. Потому что по всем моим таблицам, — он захлопнул журнал, — вы сгорите к зиме. Если вас, конечно, раньше не сожгут.

За окном лазарета сумерки съедали дуэльный круг. У ограды ещё топтались кадеты — обсуждали, размахивали руками, показывали друг на друге захваты.

А с крыши дальней пристройки на лазарет смотрел человек. Просто стоял и смотрел — я его срисовал боковым зрением и целую минуту честно уговаривал себя, что это кто-то из служителей.

Когда я повернул голову — крыша была пуста.

Вот только служители, по моему разумению, не умеют уходить с покатой крыши без единого звука.

Глава 6. Метод бати

Турнирную таблицу вывешивали в главном холле, на доске под стеклом. Красивая доска, дубовая, с гербом академии. Десяток «А» — первая строка. Дальше «Б», «В», и так вниз, по нисходящей, до самого подвала.

В подвале жили мы. Десяток «Ж», двенадцать очков. У предпоследнего «Е» — сорок одно.

— Любуетесь? — Лукич возник рядом с ведром и шваброй. Он всегда возникал там, где было что послушать. — Осенью, ваше благородие, нижнюю строку того. Под нож. Приказ уже готовят, я слыхал. А кадетов — по чужим десяткам, кого возьмут. А кого не возьмут…

— А кого не возьмут?

— А таких, как ваши, — он поскрёб бороду, — не возьмут.

Вот и вся арифметика. У меня оставался семестр, чтобы вытащить пятерых из подвала. Причём одного из пятерых — сорокапятилетнего, с дисциплинарным делом и каналом, который по прогнозам сгорит к зиме.

Бывали расклады и хуже. Врать не буду — не помню когда.

* * *

— Подъём.

Пять утра. Флигель спал. Флигель очень хотел спать дальше.

— Ты сдурел?! — Гриша сел на койке, волосы дыбом. — Заря не встала!

— Заря — барышня, ей можно. Форма одежды полевая, построение у крыльца через семь минут. Кто опоздает — бежит два круга вместо одного.

— А кто вообще не выйдет? — огрызнулся Гриша, но уже искал сапог.

— А кто не выйдет, тот остаётся в десятке «Ж» навсегда. Потому что осенью десяток расформируют, и не выйдет он уже из академии. Пешком. До парома.

Про расформирование они знали. Слухом академия полнилась дня три. Но одно дело слух в коридоре — и совсем другое, когда тебе его в пять утра над койкой озвучивают. Сапоги застучали веселее.

На крыльце я оглядел строй. Строем это, честно говоря, называлось авансом: Гриша стоял, как будто ему всё должны, Тюфяк — как будто он всем должен, Софья — как на приёме у губернатора, Аглая куталась в шинель на два размера больше и была из-под неё видна фрагментами.

— Значит, так, — сказал я. — Новость первая: с сегодняшнего дня вы не пятеро кадетов. Вы — расчёт. Новость вторая: расчёт живёт по распорядку. Подъём, кросс, завтрак, учёба, полигон, разбор, отбой. Новость третья, любимая: распорядок не обсуждается.

— А если обсуждается? — это Софья. Первый раз за неделю она обратилась ко мне напрямую — и то в форме бунта. Прогресс, однако.

— Обсуждается на разборе, вечером. Там — хоть до хрипоты. Но выполняется — молча. Вопросы?

— Один. — Софья вздёрнула подбородок. — На каком основании вы командуете? Вы такой же кадет, как мы. Первая грань, к слову. У меня третья.

Остальные