Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

* * *

Флигель за прачечной я нашёл по запаху щёлока и по звуку — за дверью что-то грохнуло, зашипело, и юный голос с чувством сообщил кому-то, что тот криворукое бревно.

Я взялся за ручку.

— …да плевать мне, что комендант сказал! — голос за дверью набирал высоту. — Пятого им девать некуда — пусть в конюшню селят! Тут тебе не богадельня!

— Гриша, он же вроде… взрослый совсем, — второй голос, робкий, басовитый и виноватый сразу. — Неудобно…

— Взрослый?! Это ещё хуже! Значит, стукач. Взрослых просто так в ясли не сажают, соображаешь? Его подсадили. Вынюхивать.

Я толкнул дверь.

Четыре головы повернулись ко мне. Рыжий жилистый парень с закатанными рукавами — у локтя свежий ожог. Здоровенный детина, который при виде меня попытался спрятаться за табурет, что при его габаритах было жестом отчаяния. Тонкая барышня с ледяной осанкой, при виде которой хотелось проверить, застёгнут ли воротник. И у окна — маленькая, в очках, с книгой; эта единственная не вздрогнула. Она посмотрела на меня поверх очков — долго, странно, словно бы не на меня, а сквозь, — и щёки у неё вдруг стали белые.

— Вечер добрый, — сказал я. — Кадет Сокольцев. Говорят, тут ясли. Ну так принимайте — я как раз по детской части.

Рыжий набрал воздуху — ответить.

Не успел.

— Не стукач, — тихо сказала девочка в очках, не сводя с меня глаз. И голос у неё дрогнул. — Гриша, помолчи. Он не стукач. Он… вы…

Она сглотнула.

— Что у вас за спиной?

Я оглянулся. Дверной проём. Коридор. Пусто.

— За спиной у него, — раздался с порога голос Волоховой; когда она успела подойти, я не услышал, а слух у меня, между прочим, хороший, — по бумагам — ничего. А вот по коридорам с обеда ходит разговор. Что десяток «Ж» держат последним в таблице нарочно. Чтобы по итогам осени — расформировать. — Она обвела флигель серыми глазами и остановилась на мне. — А кадетов без десятка отчисляют. Всех. Куда отчислят вас, Сокольцев, я даже спрашивать боюсь.

Глава 4. Знакомство с личным составом

Ужин в тот вечер прошёл содержательно. В том смысле, что содержания в нём было — каша да разговоры сквозь зубы.

Гриша Кречет — рыжий, тот самый, с ожогом у локтя — демонстративно сел ко мне спиной. Ел быстро, зло, как едят в детдоме: локоть вокруг миски. Здоровяка звали Тимофей Мохов, но откликался он и на «Тюфяка» — причём охотнее, вот что паршиво. Барышню с ледяной осанкой — Софья Вяземская. Она сказала мне «приятного аппетита» таким тоном, каким зачитывают приговор, и больше рта не открывала. Аглая — та, что в очках, — весь ужин смотрела не на меня, а чуть левее меня. Я даже пару раз проверил, нет ли там кого. Не было. Вроде бы.

— Значит так, личный состав, — сказал я, когда миски опустели. — Знакомиться будем завтра, на полигоне. А сегодня один вопрос: почему посуду моет один Мохов, если наряд по кухне — на четверых?

Тишина. Тюфяк у лохани втянул голову.

— Он сам предложил, — не оборачиваясь бросил Гриша.

— Ага. А ты сам согласился. Быстро вы тут друг друга поняли. — Я встал, взял полотенце и пошёл к лохани. — Двигайся, Мохов. Я мою, ты вытираешь. Остальные — по графику с завтрашнего дня, и график этот составлю я.

— А с чего это ты тут распоряжаешься? — Гриша всё-таки развернулся. Глаза у парня были хорошие. Злые, но хорошие — злость чистая, без гнильцы.

— С того, что я старше тебя втрое и это пока единственное моё преимущество, — сказал я, закатывая рукава. — Пользуюсь, пока не отняли.

Аглая издала короткий звук. Подозреваю, смешок — но она тут же сделала вид, что закашлялась.

* * *

Первая пара по расписанию называлась скучно: «Общевойсковая подготовка одарённых. Спарринг-полигон». На деле это оказался песчаный круг размером с манеж, амфитеатр на пару сотен мест — и вся эта пара сотен мест была занята. Я начал догадываться, что расписание нам составляли с выдумкой: десяток «Ж» поставили в один час с десятком «А».

Десяток «А» выглядел как реклама империи. Рослые, вычищенные, мундиры по фигуре — не казённые, шитые. И в центре — высокий тёмноволосый парень, который двигался так, как двигаются люди, ни разу в жизни не стоявшие в очереди. Я его узнал раньше, чем услышал фамилию. Такие лица не забываются: их печатают на монетах.

— Ланской, Всеволод, — шепнула Аглая. Она вообще, как выяснилось, шептала полезное — если стоять рядом и слушать. — Первый по курсу. Род Ланских — это… ну… это Ланские.

— Понял. Это Ланские.

Инструктор — усатый дядька со следами старых ожогов на кистях — построил оба десятка и объявил парные схватки. По жребию. Жребий, понятное дело, был честнейший: первым же номером выпало «Сокольцев — свободная пара, по назначению».

— Господин инструктор! — Ланской поднял руку. Голос поставленный, слышно всем, и трибунам в первую очередь. — Дозвольте уточнение. В ясли теперь принимают с колыбели или уже с богадельни? Я к тому, что деду нужна пара по возрасту, а у нас все, увы, моложе на тридцать лет.

Трибуны грохнули. Смеялись легко, привычно — видно было, что Ланской тут вроде первой скрипки: махнул смычком, все заиграли.

Инструктор открыл рот. Я успел раньше:

— Кадет прав, — сказал я громко. — Разница-то огромная. Я за свои сорок пять успел две войны. А кадет за семнадцать лет успел… — я сделал паузу и оглядел его, как оглядывают новобранца, — …пошить мундир. Хороший мундир. Ателье не подскажете?

Секунду было тихо.

Потом трибуны грохнули снова — только теперь в другую сторону. Смех — он как речка: русло меняет мгновенно, был бы уклон. Ланской держал лицо хорошо, по-породистому, но скулы у него отвердели.

— Спарринг покажет, — процедил он.

— Всенепременно, — согласился я.

Инструктор, пряча в усы что-то подозрительно похожее на удовольствие, назначил мне пару из «А» — не Ланского, рангом пониже. Коренастого крепыша по фамилии Бурцев, грань четвёртая, аспект — камень.

— Правила простые, — гудел инструктор, пока мы выходили в круг. — Дар разрешён в четверть силы, полигон гасит остальное. До сдачи, до выхода за круг или до моего свистка. Увечья — запрещены. Кадет Сокольцев, вам… кхм… по возрасту дозволяется отказаться.

— По возрасту мне дозволяется многое, — сказал я. — Отказываться — не в списке.

Бурцев смотрел на меня со сложным лицом. Понимаю парня. Победит деда — позор, проиграет деду — позор в квадрате. Я ему почти сочувствовал.