Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

Выше нашего участка известняк выходил к реке длинной светлой стеной. В нескольких местах вода и старые обвалы открыли входы в пещеры. Большую пещеру мы использовали столько лет, что дети знали первые ходы не хуже стоянки: в дальних сухих нишах лежали запасные шкуры, мотки волокна и кости, которые не хотелось оставлять под дождём; во время особенно сильной непогоды туда перебирались целыми семьями. Я несколько раз проходил глубже с факелом. За первыми ходами открывались две широкие камеры, где в дождливые дни размещались десятки людей. Дальше начинались узкие ходы, мокрые уступы и провалы, куда детей не пускали даже днём.

Года два назад молодые мужчины из нижней группы трижды подряд проверили ловчие ямы на нашем склоне раньше нас. После третьего раза Пак-Хруф — Ладонь-Кабан — встретил их возле четвёртой ямы с восемью мужчинами и спокойно предложил проверить ещё одну. Пак-Хруф был старшим братом Пак-Плип: такие же широкие кисти, короткие толстые пальцы, но характер совсем другой. Если он считал что-то своим, отступал только после очень веской причины. До драки тогда не дошло. Молодые вернули половину мяса и больше наши ямы без приглашения не трогали.

Большие охоты, наоборот, почти всегда проводили вместе. Одна группа не могла нормально перекрыть широкую лесистую низину, а три-четыре уже могли. Люди заранее занимали проходы, растягивали верёвочные заграждения между кустами, женщины и подростки поднимали шум с дальней стороны, мужчины с копьями ждали там, куда животные пытались прорваться. Иногда всё заканчивалось двумя напуганными оленями и потерянным днём. Иногда за один загон добывали столько, что следующие два дня только разделывали мясо, сушили его и уносили длинные кости в сухие укрытия.

Кости с мозгом мы старались не раскалывать сразу. Пока внутри оставался жир, они хранились лучше уже вынутого мозга и пригодились бы, если несколько охот подряд окажутся пустыми. Этой привычке я когда-то научил своих детей, но теперь она тоже давно перестала быть моей. Соседи делали то же самое и иногда даже спорили, кто первым придумал оставлять целые кости в прохладных трещинах.

У реки менялись не только орудия. На влажном участке возле стоянки женщины много лет переносили съедобные корни туда, где их проще выкапывать. Никто не размечал поля и не считал урожай. Крупные клубни оставляли для еды, часть мелких закапывали возле воды, а растения с тяжёлыми семенами старались не выдёргивать до созревания. За годы там стало заметно больше нужной пищи и меньше бесполезного кустарника. Никого особенно не интересовало, почему это работает: достаточно было, что возле воды каждый сезон вырастало больше того, что можно съесть.

После рыбалки нужно было переправить на наш берег две корзины сушёных корней и старуху, которая утром ушла к дочери на ту сторону. Для этого даже не пришлось искать лодку. Плот стоял у берега, привязанный короткой петлёй к толстому канату, натянутому над водой между двумя деревьями. Двое подростков загрузили корзины, старуха уселась на настил и начала ругать их за то, что поставили еду слишком близко к краю. Один оттолкнул плот, второй потянул за верхний канат, и течение только развернуло нос вниз, не унеся настил дальше.

Такие переправы появились намного позже сетей. Первый толстый канат мы натянули, когда я уже был взрослым и мне надоело каждый раз вытаскивать плот на несколько сотен шагов ниже места старта. Потом соседи сделали свой, изменили крепление, ещё одна группа перенесла идею на широкий рукав ниже по течению. Теперь вдоль знакомых участков было несколько таких переправ, и спросить, кто придумал их первым, значило почти наверняка получить три разных ответа.

К вечеру рыбу разобрали. На стоянке пахло дымом, горячим жиром и мокрыми шкурами. Иик-Кар — Глаз-Ворона, старшая из моих нынешних женщин, сидела возле ребёнка с рассечённой ладонью и вытаскивала из раны тонкий кусок тростника. Большие тёмные глаза и привычка замечать любую потерянную вещь дали ей имя ещё подростком. После тридцати она стала замечать не только вещи. Если у ребёнка начинался жар или мужчина слишком долго берёг одну руку после охоты, Иик-Кар обычно оказывалась рядом раньше меня.

Она промыла ладонь кипячёной водой, проверила, не осталось ли внутри волокон, и только потом перевязала чистой полосой мягкой кожи. Рядом лежали сушёные листья двух растений. Одно уменьшало боль, другое мы использовали на грязных ранах после того, как несколько раз заметили меньше воспалений. Составы менялись от места к месту, но сами правила — промыть, убрать грязь, закрыть чистым, не давать человеку раздирать рану — здесь знали почти все взрослые.

Уже несколько дней я никому ничего нового не показывал. Когда-то это показалось бы мне потерей времени, а теперь нравилось, что люди обходятся без постоянных подсказок: сами знали, как держать нож, где хранить огонь и почему не стоит гадить возле воды. Можно было просто есть рыбу и смотреть, как внук опять пытается сбежать от Пак-Плип.

Утром Пак-Хруф пришёл за мной ещё до еды и сразу показал, что проблема на этот раз сидит в ловчей яме. Обычно он не тратил время на длинные объяснения: если в яме сидела свинья, приносил копьё; если яма была пустой, чинил её сам. Сейчас он несколько раз показал человека, большую яму и совершенно незнакомое лицо, после чего добавил жест, которым обозначали дальнего чужака.

Я взял копьё, и мы поднялись к яме, которая находилась выше по склону, где звери спускались к воде между двумя известняковыми выступами. На дне сидел мужчина. Один кол был сломан под его весом, второй прошёл между телом и стенкой, поэтому серьёзной раны я сначала не увидел. Чужак прижимал к груди плетёную сумку и спокойно смотрел на людей над ямой, не пытаясь кричать или карабкаться по стенке.

Первое, что бросалось в глаза, — уши. Большие, сильно оттопыренные, с толстыми неровными краями. Потом я заметил лицо: средняя часть была сильно вдавлена, глаза сидели необычно широко, а переносица почти терялась между ними. Это не делало его похожим на животное или больного. Просто среди нескольких сотен знакомых лиц такого сочетания я раньше не видел.

На голове была плетёная шляпа из узких полос тростника. На шее висели три ремешка. К каждому крепились маленькие высушенные черепа: две птицы и какой-то грызун. Украшение выглядело слишком неудобным для случайной прихоти, зато сам мужчина обращался с ним осторожно и придерживал рукой, когда вставал.

Пак-Хруф ткнул копьём вниз и потребовал бросить сумку. Чужак ответил сразу,