Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Куда? — спросил Лют. — К реке?

— Нет, — сказал Владимир. — Здесь и бросьте.

— Он же… — начал Микула.

— Бросьте, — повторил Владимир.

Волхва безжалостно оттолкнули — руки дружинников разжались резко, и он, не сопротивляясь, опустился в снег, словно мешок с костями. Плащ распахнулся, сбился в ком под боком, тонкие колени подогнулись, башмаки сразу пропитались холодной влагой. Снег был тяжёлым, рыхлым, пропитанным золой и кровью, но старик не заметил этого — ни холода, ни сырости.

Он лежал так, раскинувшись среди выжженных пятен и клочьев грязи, не пытаясь встать, и только тяжело, прерывисто дышал, будто каждое дыхание давалось с трудом. Несколько секунд его лицо оставалось обращённым к небу, где среди дыма едва проступал матовый, бесцветный свет. Губы дрожали, грудь судорожно поднималась и опускалась, а глаза неотрывно ловили этот серый, тягучий простор — там, в переплетении дыма и ветра, блуждали какие-то неуловимые образы, отголоски далёких, уже почти забытых дней.

— Мир… всё равно… вернёт… — прошептал он.

Владимир отвернулся.

— Дальше по домам, — сказал он дружине. — Кто бежит — ловить. Кто прячется — вытаскивать. Закон один.

— Поняли! — откликнулось сразу несколько голосов.

Путята подошёл ближе.

— Княже… — он понизил голос. — Дальше что? У нас ещё два села неподалёку. Убегут туда.

— Догоним, — сказал Владимир. — Сегодня.

— К ночи устанут люди, — заметил Лют.

— Мы тоже устаём, — бросил Владимир. — Но всё равно идём.

Путята кивнул.

— Понял.

Микула стоял рядом и тяжело дышал.

— Княже… — выдохнул он. — А сколько так ещё будет?

Владимир посмотрел на горящий дом, на дымящиеся брёвна, на мужчину, который лежал неподвижно в грязи.

— Пока надо, — тихо сказал он.

Микула сжал губы.

— Ты же сам уже не различаешь… кто враг, кто нет.

— Я различаю, — сказал Владимир. — Враги те, кто стоит на пути. Остальные пусть живут.

— Так все стоят, — пробормотал Микула. — Уже все.

Владимир не ответил. Только оглянулся на Ростов — пламя, дым, крики, бегущие тени.

«Опять. И дальше будет так же. Пока всё не сгорит».

Он поднял меч.

— Двигаться! — крикнул он. — Вторая улица, потом к северной стене. Пока свет есть — работаем.

И они двинулись дальше, не оборачиваясь — шагали по горящему городу, где улицы были исчерчены углём и пеплом, где над крышами тянулся тяжёлый, вязкий дым, а в окнах метались отражения пламени. Каждый шаг отдавался глухим эхом по мостовой, по разбитым дворам, по мерзлой жиже, что липла к сапогам. Для князя этот путь давно перестал быть чужим: он шёл по нему, как по своей хате, узнавая по запаху сгоревшую древесину, по гулу голосов — нарастающую тишину, по хрусту досок — недавние костры и недавние страхи.

Рутина пропитала каждое движение: поднятый меч, глухой окрик, взгляды, в которых уже не было ни вопроса, ни ответа. Всё здесь становилось привычным — даже крики, даже эта тупая, жгучая усталость в теле, даже чужая кровь, капающая с ладони, будто это дождь весной. Насилие стало ритмом — не вспышкой, не случайностью, а тягучей основой жизни, вроде холода, вроде ветра, который никогда не кончается.

Ещё один день — и снова то же самое. Ещё один город, ещё один обвал надежд, ещё несколько лиц, которые сгорят в памяти так же, как дома сгорали у них на глазах. Никто уже не пытался остановиться, перевести дух, спросить себя, зачем всё это, — слова застревали где-то в дыму, глохли в общей тишине, вытеснялись шумом и гарью.

И никто не помнил, ради чего. Только шли вперёд — как идут по уторенной тропе, не зная, куда она ведёт, и не веря, что когда-нибудь это закончится.

Под Муромом стояла сплошная серость — она лежала в небе тяжёлым, низким сводом, тянулась по земле грязными разводами и поселилась в людях, въевшись в лица, в голоса, в сами движения. Дым висел низко, плотным слоем, не рассеивался и не поднимался вверх, будто и он выдохся, утратил желание куда-то уходить. Он ползал между строениями, цеплялся за частокол, пропитывал одежду. Сырые брёвна ограды поблёскивали инеем, холодным, стеклянным, а снег под ногами давно перестал быть белым — он мешался с золой, с грязью, с чёрными следами сапог, превращаясь в бесформенную серую массу.

Время здесь тянулось вязко и однообразно. Дни шли один за другим, не отличаясь ни светом, ни звуком, ни ощущениями. Утро мало чем отличалось от вечера, а вечер — от ночи. Никто уже не мог сказать наверняка, какой нынче месяц: зима ли ещё держится или весна давно должна была прийти. Календарь исчез, растворился в дыме и усталости.

Дружинники сидели у костра, сбившись плотнее друг к другу. Огонь горел неровно, шипел, выбрасывая редкие искры. Люди кашляли — глухо, надсадно, не прикрывая рта, будто не видели в этом смысла. Ножи с сухим скрежетом чиркали по деревяшкам: кто-то машинально строгал щепу, не глядя, кто-то водил лезвием туда-сюда, словно проверяя, жив ли ещё металл. Один точил топор, медленно, с усилием, каждый раз задерживая дыхание. Другой просто смотрел в огонь, не моргая, с пустым, неподвижным лицом, как будто пытался разглядеть там что-то, давно потерянное.

Владимир стоял чуть поодаль, опираясь ладонью на колоду. Дерево было холодным, влажным, шероховатым, и эта опора казалась ему сейчас почти необходимой. Веки налились тяжестью, взгляд потускнел, плечи опустились, словно под невидимым грузом. Лицо его осунулось, черты стали резче. Он давно не спал как следует — сон приходил урывками, рвался, исчезал при первом шорохе, и усталость оседала в теле медленно, но неотвратимо, делая каждое движение чуть более тяжёлым, чем вчера.

— Княже, — подошёл Лют, снимая шапку. — Опять ночью стрелы летели. Три человека задело. Один, кажется… ну…

— Умер? — спросил Владимир так буднично, словно уточнял про пропавшую лошадь.

— Угу. Микита. Малый совсем был.

— Понятно.

Лют постоял и замялся.

— Говорят… в городе еды почти нет. Держатся на рыбе какой-то сушёной. И воде из проруби.

— Пусть держатся, — сказал Владимир. — Нам некуда торопиться.

— Княже… — Лют понизил голос. — Люди мрут. Мы сами скоро… если так тянуть.

— Мы тоже едим, — сухо ответил Владимир.

— Да едим-то едим, но… ты же видишь. Люди сдуваются. Микула еле ходит, Путята