Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Кто-то уже поднял камень, кто-то сплюнул на землю и растёр сапогом.

— Не лезь вперёд, — шепнул кто-то подростку, схватив за рукав. — Убьют.

— А пусть, — процедил тот. — Не буду я в их лужу лезть.

Добрыня, не обращая внимания на крики, шагнул на пристань. Доски под ногами глухо скрипнули. За ним сразу двинулись несколько дружинников со щитами. Путята сошёл чуть сзади, по диагонали, встал так, чтобы видеть и толпу, и ладью.

— Люди новгородские, — громко сказал Добрыня, не повышая голос до крика, но тянул, чтобы слышали. — Князь ваш, Владимир, велел…

— Не наш он нам! — тут же выкрикнули из толпы. — Убирайся со своим богом!

— …велел крестить вас в веру новую, — Добрыня будто не услышал. — Не для беды. Для чести.

Кто-то засвистел. Послышались смешки.

— Для чести? — крикнул рыжий кузнец, шагнув вперёд. — Ты посмотри-ка! У Корсуни как честь была, слышали? Город огнём взяли, баб во грех, всех под меч. Это такая честь?

— В Корсуни война была, — жёстко сказал Путята. — А здесь княжья воля. Не путаем.

Старик-волхв вышел вперёд. Шаткая, но упрямая походка.

— Воля, говоришь… — голос у него был охрипший, но крепкий. — Ты мне скажи, Добрыня, дядя княжий… сколько раз ты тут Перуну жертвы резал? Сколько раз по снегу с княжичем бегал к капищу? А теперь пришёл нас в воду головой тыкать?

В толпе зашептались, кто-то одобрительно гукнул.

Добрыня медленно вдохнул.

— Много раз, — честно сказал он. — И бегал. И резал. И верил.

— И что? — старик прищурился. — Бог твой не дал? Перун, значит, плох, а вы с плесенью своей золотой — хорошие?

— Бог, что был, — жёстко ответил Добрыня, — забрал у князя то, что любил. Взял и выкинул из мира. Ничего не оставил. Так что или он слаб, или его нет. А новый… новый даёт князю власть над царями и городами.

— Значит, всё из-за него, — крикнул подросток. — Из-за князя! Баба твоя умерла, вот ты и бесишься!

Толпа загудела сильнее, глухо и неровно, словно под ногами у неё прошёл скрытый под землёй толчок. Этот гул не складывался в слова — он жил сам по себе, разрастался, перебивался отдельными возгласами, хриплыми выкриками, тяжёлым дыханием. Имя Киры так и не было произнесено вслух, но оно будто повисло в сыром воздухе, стало ощутимым, почти зримым: каждый знал, о ком шла речь, и каждый услышал это по-своему — кто с тревогой, кто с глухой злобой, кто с осторожным ожиданием.

Лица в толпе дрогнули, кто-то отвёл глаза, кто-то, напротив, упрямо поднял подбородок, сжимая оружие крепче, чем нужно. Гул накатывал волнами, давил на виски, и в этом шуме уже слышалось не просто беспокойство, а готовность — неловкая, ещё не осознанная, но опасная.

Путята резко шагнул вперёд, так, что под его сапогом хрустнула промёрзшая щепа, и несколько человек невольно подались назад. Его движение было внезапным, почти резким, словно он отрезал собой колебание, вышел из общей массы не телом даже, а волей, напряжённой и собранной, как натянутая тетива

— Молчать, щенок! — рявкнул он. — Ещё раз рот откроешь — первым в реку полетишь, камнем вниз!

— Попробуй, — тихо сказал подросток, но его тут же кто-то дёрнул назад и прижал к себе.

— Не лезь, дурень, — шепнул ему на ухо бородатый мужик. — Погубишь мать.

— Так чего вы… — он вырывался. — Чего стоите? Нас, как скотину, в воду гнать будут, а мы…

— Тихо, — повторил мужик, и голос у него дрогнул.

Добрыня опять поднял руку.

— Я пришёл не спорить, — сказал он. — Я пришёл делать, что велено.

— А мы нет, — отозвался кузнец. — Мы не пойдём в твою воду.

— Пойдёте, — вмешался Путята. — Или сгорите. Тут выбор простой.

— Сгорим, так сгорим! — кто-то заорал. — Лишь бы не с тобой в одном раю валяться!

Из толпы полетел первый камень. Ударил по щиту дружинника, глухо цокнул и отлетел в сторону. Тут же второй, третий. Один разбил губу молодому воину: кровь потекла по подбородку.

— Назад! — крикнул кто-то из дружины. — Щиты!

Щиты вспыхнули в движении, взлетели сразу, с глухим лязгом, и, словно послушные чугунные створки, сомкнулись в одну плотную стену. Вязкий утренний свет, пробивавшийся сквозь низкое облако пара, отразился на их рёбрах тусклым серебром. По краю щитов медленно потёк иней, а в узких щелях между ними на мгновение замелькали тревожные глаза, пересохшие губы, резкие жесты. За этой стеной дышалось чаще, теснее, — толпа сжалась, напряглась всем своим нутром, будто в ожидании удара.

Путята на миг застыл, затем с раздражением, почти с вызовом, резко повернулся к Добрыне. В этом движении была какая-то резкая отчётливость: будто ему надоело тратить слова, будто сам воздух вокруг слишком тяжёл, чтобы носить в себе лишние разговоры. Его плечи чуть дрогнули, и широкая ладонь сжалась у пояса.

— Видишь? — коротко бросил он. — Вот тебе и «Новгород помнит». Помнит, как за своих стоит.

— Помнит, — глухо сказал Добрыня.

— Тогда будем крестить, как в Корсуни, — Путята усмехнулся безрадостно. — Огнём и мечом.

— Князь не велел рубить всех, — сказал Добрыня, но голос его был без особой уверенности.

— Князь велел, чтобы крестились, — отрезал Путята. — А как — это уже наш грех.

Он обернулся к своим.

— Сотня со мной! — крикнул он. — Вверх по улице, к посадскому двору. Сжечь крыши над головами, чтобы дым в глаза пошёл! Остальные со щитами, чтобы никто на пристань не прорвался!

— Путята! — крикнул кто-то из толпы. — Дом мой не тронь!

— В реку пойдёшь — не трону, — бросил Путята. — Стоять будешь — сгорит.

— Ты…

— Хватит, — сухо отрезал он. — Договаривались с вами год, два. Песни слушали, кости бросали, волхвов ваших терпели. Кончилось.

— Это же… — мужик, тот с ребёнком на руках, шагнул вперёд, дрожа. — У меня трое… Куда мне…

— В воду, — почти спокойно сказал Путята. — Пока живой.

Он махнул рукой — и часть дружины с факелами рванула вверх по скользкой улице, с криками и лязгом железа.

— Добрыня!