Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Та… — дружинник сглотнул, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, — это же просто вода, княже…

— Не твоя, — тихо произнёс Владимир, не отрывая взгляда от той самой точки. — И не просто.

— Ну… — дружинник хотел что-то сказать, оправдаться или утешить, но слов не хватило — они рассыпались в холодном воздухе, потерялись в гуле реки.

— Уходи, — бросил Владимир, не повышая голоса, не меняя ни осанки, ни выражения лица.

Дружинник поспешно склонил голову, будто прижимался к земле, чтобы не встретиться взглядом, и быстро отошёл прочь, растворился среди прочих, стараясь быть незаметным.

Крики в толпе не стихали, а, казалось, становились только громче, надсаднее:

— Я не умею плавать! — кто-то звал, срываясь на плач, хватаясь за чужие плечи.

— Не надо туда ребёнка! — женский голос, в котором слышалась мольба и страх.

— Батюшка, не окунай так сильно! — дрожащий выкрик, полный отчаяния и боли, затерялся в шуме воды и ответных командах.

Всё сливалось в один длинный стон, в котором слышались и испуг, и сопротивление, и усталость, и то неизбывное чувство, когда чужая воля становится неотличима от судьбы.

Священник в тяжёлой золотой парче рассердился, шагнул ближе к воде, глаза его горели не то жаром веры, не то досадой:

— Тише! Это благодать! — крикнул он, оглянувшись на взволнованных, размахивая крестом так, будто им можно было усмирить не только толпу, но и саму реку.

— Да какая благодать?! Я ж тону! — закричал кто-то, голос дрожал на грани истерики, рот захлёбывался водой, руки хватались за воздух.

— Во имя Отца… — торопливо начал священник, перехватывая чужую панику собственной службой.

— Я тону, говорю! — опять тот же голос, полный ужаса, глухой, сорванный.

— Молчи! — отрезал священник, и его голос был как плеть — без жалости, без снисхождения.

Владимир на мгновение закрыл глаза. Всё исчезло, растворилось — только короткая, резкая вспышка света перед глазами. В этой вспышке — Кира: она идёт к воде, шаги её лёгкие, но решительные, и голос — совсем близко, живой, упрямый, — Я свободный человек. Потом — холодная, тёмная вода смыкается над ней. И всё. Тишина. Вечная пауза.

Он открыл глаза. Перед ним была только пустота, вязкая и липкая, как речная тина. Толпа и река снова наложились друг на друга — никакой разницы, одни и те же тени.

Священник вновь подошёл, осторожно, словно уже ждал ответа, который ему не понравится:

— Государь… народ ждёт твоего слова… — голос его дрожал, где-то в нём звучала мольба, не к богу, а к человеку, что мог бы хоть как-то облегчить этот день.

— Пусть крестятся, — коротко бросил Владимир, взгляд его был упрям и тяжёл.

— Но… ты ведь должен… ободрить их… — почти прошептал священник, надеясь хоть на крупицу милости.

— Ободрить? — Владимир резко повернулся, глаза блеснули остро и опасно. — Ободрить людей, которых загнали в воду силой?

Священник замер, словно врос в песок. Он не нашёл ни оправдания, ни ответа — слова застыли у него на губах, а из толпы снова послышался плач и глухие крики, и казалось, что даже река замедлила свой бег, чтобы выслушать эту тяжёлую, опустошённую тишину.

— Эм… ну… — попытался возразить священник, но слова потонули в шуме, сникли, не успев окрепнуть.

— Скажешь им ты, — Владимир не обернулся, только голос его стал ещё тише, резче. — Мне нечего сказать.

— Но княже… — слабая попытка, почти жалоба.

— Сказал, — коротко бросил Владимир, как захлопнул тяжёлую дверь.

Священник отступил, шагнул вбок, бледный, будто вся кровь ушла из лица, как недопечённое тесто: осталась только серая тревога и усталость в глазах.

Толпа продолжала колыхаться, плескаться, тянуться друг за другом в воду. Всё смешалось — мокрые тела, мокрые рубахи, ледяная дрожь, всхлипы, короткие крики, которые тут же тонули в общем гуле страха и растерянности. На лицах — слёзы и пот, руки сжимались в кулаки, губы тряслись, у кого-то из глаз бежали мутные дорожки воды.

А Владимир стоял на своём песчаном выступе, не сходя, не двигаясь, с лицом, которое стало ещё жёстче, ещё более неразличимым. Он смотрел, смотрел долго, неотрывно, как будто вся эта сцена происходила не с ним, а где-то очень далеко — за мутной, колышущейся завесой реки. Глаза его неотступно искали в воде ту самую точку, тот самый миг, где исчезла Кира. Только туда — больше никуда.

В этот момент очередного человека окунули, и его хриплый, рваный голос вдруг прорезал всю шумную какофонию:

— Там глубоко… глубоко…

Владимир сжал губы, и только себе — едва слышно, на выдохе, — прошептал:

— Я знаю.

Никто не услышал этого слова, только вода дрогнула, только свет, отражённый в реке, вздрогнул вместе с ним.

Священники высоко подняли кресты — они были мокры, багровы от напряжения, их ризы плотно облепляли плечи. Голоса зазвучали громко, твердили, как приговор, как проклятие:

— Отныне Русь — христианская!

Толпа застонала, кто-то закричал — от холода, от страха, от боли, кто-то потому что так велели, а кто-то — просто чтобы не молчать в этой ледяной пустоте. Крики, стоны, брызги воды и удары о берег смешались в неразборчивый шум, который ничего не значил и не оставлял после себя следа.

А князь — один среди всех — стоял, не шелохнувшись, не обронив ни слова. Смотрел в воду — туда, где прошлое растворилось без следа, где за густой, тяжёлой тенью не было уже ни прощения, ни спасения. И видел только эту тень, медленно и безвозвратно уходящую ко дну.

Глава 103. Правда

Владимир не заметил, когда это случилось — сон не накрыл его привычной усталостью, не потянул за веки, не развалил тело по частям. Всё произошло внезапно, будто кто-то выдернул из-под него пол — только что он стоял, крепко вцепившись пальцами в холодный, гранёный подоконник, ощущая костяшки, обожжённые ветром, а потом… наступила тишина. Не звенящая, не ночная, а глубокая, чернильная, густая, в которой звуки растворялись, как кровь в чёрной воде.

Ничего не двигалось, ничего не напоминало о мире вокруг — только эта тишина, плотная, давящая, без времени и края. Где-то внутри, едва уловимо, шевелилась мысль: что-то должно произойти. И в этой тягучей, вязкой пустоте вдруг — шаги. Мягкие, мерные, как