Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Он вынырнул, вытирая воду с лица, тяжело дыша, и всё вокруг вновь наполнилось тяжёлым, тягучим гулом реки и приглушёнными голосами толпы.

— Всё, — сказал священник, — следующий!

Толпа двигалась медленно, как тугое, сжатое кольцо — тесно, вязко, шаг за шагом сползая к воде, будто у неё уже не было ни собственной воли, ни мыслей, только один общий инстинкт: подчиняться, двигаться, не выделяться. Лица бледнели, плечи сжимались, кто-то задыхался, кто-то шаркал ногами, раздавливая тину и выщипанную из берега траву.

Рядом, чуть сбоку, два боярина спорили, пряча лица, склонив головы друг к другу. Их разговор был похож на нервный шелест: слова вылетали шёпотом, но голос одного то и дело срывался, становился резче, пуще прежнего, в нём прорывалась паника:

— Это же… это же насилие, — он едва не всхлипнул на последних слогах, но продолжал, как будто мог удержать равновесие только с помощью этих слов.

— Тише! Тише будь, дурень! — второй схватил его за рукав, оглядываясь через плечо.

— Да какое «тише»?! Ты видишь, что делают?! Мечи у них! — на губах — пена, в глазах — испуг, растущее бешенство, граничащее с отчаянием.

— Тихо сказал! Хочешь, чтоб и за тобой пришли?! — приглушённо, но уже с угрозой.

— Я сказал всё! Это не крещение, это… — выдох сорвался, будто в горле застряла обида, но договорить он не успел.

Они оба вдруг смолкли: Владимир смотрел прямо на них, взгляд его был долгим, тяжёлым, неотвратимым. Секунда — только секунда, но этого хватило, чтобы обоих заткнуло, как ударом по лицу.

Они сразу отвели глаза, у одного задрожали губы, другой мял подол рукава, бормоча что-то бессмысленное, оправдывался, будто его уже судили:

— Я… я только спросил… я ж не…

— Зови священника, — выдохнул второй дрожащим голосом, — пусть крестит быстрее…

Владимир больше не смотрел на них. Он вновь повернулся к реке — к тому самому месту, откуда всё начиналось. Его взгляд был устремлён сквозь мутную, дымную воду, в одну единственную точку, где когда-то исчезла Кира. Всё остальное исчезло для него — только это место, только мгновение, где вода ударила, вспыхнул свет, а затем всё — кончилось.

«Тут ты ушла, — мелькнуло у него в голове, едва уловимо, будто заныло что-то в груди. — Прямо здесь. Вот вода ударила… вот свет вспыхнул…».

Кто-то из священников решился подойти ближе к князю, ступая неуверенно, будто опасался споткнуться не о песок, а о самую власть, которую держал перед ним этот человек:

— Владыка… пора бы и тебе… — голос его дрогнул, скользнул, словно тонкая льдинка на весенней воде.

— Я крещён, — глухо отозвался Владимир, не поворачивая головы, слова его были тяжёлыми, будто камни, срывающиеся с обрыва. — Или ты хочешь ещё раз?

Священник шагнул назад, сразу, почти споткнулся о собственную рясу:

— Н-нет, княже… я просто…

— Делай своё дело, — перебил Владимир, не поднимая взгляда.

— Да, княже… — совсем тихо выдохнул тот, почти шёпотом, и поспешно отошёл к остальным, сжимая крест в дрожащей руке.

В толпе, среди стоящих по грудь в воде, вдруг пронзительно закричал ребёнок — тонким, жалобным голосом, от которого в груди у многих что-то сжалось:

— Папа, холодно! Папа! — плач, звонкий, отчаянный, будто сама река выстудила ему грудь.

— Тихо, сынок, тихо… — мужчина склонился к малышу, обнял его мокрыми руками, поглаживал по плечу, как будто мог согреть одним этим движением.

— Папа, я не хочу в воду! — голос стал ещё выше, дрожал на грани рыданий.

— Придётся… так надо… — выдохнул мужчина, не глядя на толпу, будто говорил это больше себе, чем сыну.

— Почему надо?! — с усилием выкрикнул ребёнок, и в этом простом вопросе было всё — и детская упрямость, и тот страх, который невозможно объяснить словами.

Мужчина запнулся, оглянулся на князя, будто искал у того оправдание, поддержку, может быть — чудо, которое могло бы спасти его сына от этой ледяной воды. Глаза встретились — и Владимир, уловив этот взгляд, резко, с той самой холодной твёрдостью, что не оставляла ни малейшей надежды, бросил:

— Потому что так я сказал.

Мужчина сжал сына за плечи крепче, опустил голову, глухо проговорил:

— Слышал, да? Пошли…

И оба шагнули вперёд, в мутную, ледяную воду, затерялись среди сотен других — и в этом движении, как в тяжёлом выдохе, не было уже ни вопросов, ни сомнений, только покорность чужой воле и старая, упрямая боль.

Мальчик вдруг зарыдал — громко, надсадно, в голосе был ледяной ужас, такой чистый, что сердце сжималось у всех, кто слышал этот крик. Слёзы катились по щекам, смешивались с каплями речной воды, он уцепился за руку отца, пытаясь удержаться на месте, не уйти в глубину, где чужие руки и лица, где только холод и гул Почайны.

Один из священников, озираясь по сторонам, торопливо перекликался с другими, голоса их сливались в суетливую какофонию:

— Быстрее! Давайте быстрее! Люди мёрзнут! — он едва не терял дыхание от волнения, гнал службу, будто пытался успеть за этой рекой людей и времени.

— Не насчёт скорости, — ответил второй священник, сдержанно, чуть раздражённо, — а насчёт послушания…

— Главное — крестить всех! — вмешался третий, уже не молясь, а почти ругаясь, бросая быстрые взгляды на толпу.

— Главное — чтоб никто не бежал! Дружина! Держите там, слева! — голос его взлетел, оклик был резким, и дружинники сразу сомкнули ряды, приготовились ловить беглецов.

Всё смешалось снова — плеск воды, сдавленный кашель, чьи-то крики и всхлипы, тяжелое дыхание, и всё это глушил глухой, неумолимый шум реки. Люди тянулись друг за другом, кто-то кидал быстрый взгляд на небо, кто-то закрывал глаза, кто-то стискивал губы, чтобы не закричать.

Владимир стоял всё так же — словно прирос к этому песчаному выступу, ни единым мускулом не дрогнув, только губы его на миг подёрнулись, будто собирались что-то сказать, но тут же замерли.

Один из дружинников, всё-таки набравшись смелости, подошёл чуть ближе, наклонился вперёд, будто боялся потревожить чью-то тяжёлую думу:

— Княже… а чего ты… всё в одну точку глядишь?

Владимир не ответил. Он смотрел туда, где исчезла Кира, и в глазах его стояла пустота — не глухая ярость, не злость, а просто чёрная, невидимая тишина, за которой