Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Эти жрецы, — он ткнул пальцем в троих стариков, — всю жизнь кормились страхом. Вашим. Моим. Каждый год брали кровь, требовали, угрожали вам же вашими богами. Так?

Среди толпы раздалось нерешительное.

— Так…

— Было…

— Но они по обряду…

Владимир перебил.

— Обряд кончился.

Жрецы заголосили сразу несколько голосов.

— Княже, прошу!

— Не надо!

— Бог покарает!

— Бог? — Владимир усмехнулся. — Я жду.

С этими словами он подошёл к старшему жрецу, схватил того за ворот и резко дёрнул вверх. Жрец вскрикнул.

— Поща—!

— Где твой Перун теперь? — прошипел Владимир ему в лицо. — Позови. Пусть ударит.

— Княже…

— Громом пусть ударит! Давай!

Жрец затрясся вдруг так сильно, что казалось — по телу его прошла лихорадка, будто в один миг все жилы стянул ледяной мороз. Плечи заходили ходуном, пальцы не слушались, губы то размыкались, то вновь смыкались в беззвучной мольбе. Он хотел что-то сказать, но только шептал, упрямо глотая слёзы и страх, цепляясь взглядом за Владимира, словно в последней надежде вымолить пощаду.

Владимир смотрел на него мрачно, взгляд его был тяжёл и холоден, будто под этим взглядом не жрец, а просто тень прошлых лет, ненужная, слабая, жалкая. Стиснув губы, он на миг задержал руку, затем отдёрнул её резко, решительно, будто окончательно отпуская не только человека, но и всё то, что за ним стояло — всю старую веру, её страхи и жертвы.

Жрец рухнул на землю беззвучно, как тряпичная кукла, которой вдруг обрезали нити. Его ряса намокла в пыли, руки слабо скребли по гравию, голова бессильно склонилась набок, а в воздухе всё ещё витал шепот — глухой, отчаянный, растворяющийся среди дыма и горечи. Толпа молчала, словно отдаляясь от происходящего, но в этом молчании затаился ужас — и перед новой властью, и перед тем, как легко человек может стать ничем.

— Трусы, — сказал князь тихо. — Всю жизнь стояли за деревом. А без дерева — кто вы?

Один из жрецов всхлипнул.

— Мы… мы служители…

— Служители? — Владимир рассмеялся так жёстко, что несколько детей в толпе расплакались. — С чего это? Перун пал. Следом — вы.

— Нет! — жрец попытался вскочить. — Нет, княже, нельзя! Это же… это ж вся вера…

— Моя вера умерла, — сказал Владимир. — А ваша — умирает сейчас.

Он обернулся к дружине.

— Связать.

— Княже… это обязательно? — спросил один.

— Если хочешь — можешь встать с ними, — ответил Владимир.

Тот сразу опустил голову.

— Не хочу.

Дружинники подошли, начали вязать жрецов. Те кричали, вырывались, бились ногами, но старые тела не могли сопротивляться по-настоящему.

— Куда их? — спросил один из воинов.

— К идолу, — сказал Владимир. — Привязать к остаткам. Пусть сидят там, где правили.

— А потом?

— Потом я решу.

Жрец вскрикнул.

— Княже! Не надо! Мы ж… мы ж отдавали жизнь…

— Вы брали жизни, — перебил Владимир. — Моей теперь мало?

Он повернулся, медленно оглядел капище — дым, обломки, пепел, кровь от тех, кто упал в давке.

— Смотрите, — сказал он громко. — Все смотрите.

Толпа боялась поднять глаза.

— Вот так я крестил Русь, — произнёс он. — Не молитвой. Не верой. Страхом.

Наступила тишина.

— Крестил, — повторил Владимир ровнее. — Чтоб не молиться богам. А чтоб они молились мне.

Дружинник тихо спросил у соседа.

— Он сейчас… серьёзно?

— А ты попробуй спроси громче, — ответил тот.

Владимир шагнул к обломку идола и положил ладонь на тёмный обугленный древесный ствол.

— Вы хотели богов? — сказал он тихо. — Вот ваш бог. Поваленный. Мёртвый. Никому не нужный.

Он поднял взгляд на толпу.

— Запомните. Теперь бог — тот, кто сильнее.

И никто — ни жрецы, ни дружина, ни простой люд — не нашёл смелости сказать хоть слово против.

Глава 102. Крещение в Почайне: Вода и Тень

Гул Почайны не стихал — он катился вдоль берега, обволакивал всё вокруг вязким, давящим шумом, будто сама река превратилась в гигантского зверя, лениво скребущегося под землёй. Волны хлестали серыми бликами, подрагивали, как если бы вздрагивали от тысяч шагов, спотыкаясь о острые камни и ускользающие коряги. В мутной воде стояли люди — тысячи, тесной, дрожащей толпой, по пояс, кто-то по грудь, сгорбившись от холода и стыда. Одни дрожали, уронив плечи и закрыв глаза, у других по щекам катились слёзы — не то от страха, не то от прощания с чем-то родным. Кто-то стиснул губы до белизны, отчаянно вцепившись в самого себя, будто стараясь не закричать, не показать слабость, не дать себе упасть.

Над водой стоял густой, липкий пар — дыхание множества людей сливалось с резким, сладковатым запахом ладана, с горьким смрадом тревоги и ожидания. В этом влажном мареве лица становились неузнаваемыми, всё смешивалось: отчаяние, молитва, страх, глухое сопротивление, сдавленные крики.

На берегу в две шеренги стояли дружинники — тяжёлые, в кольчугах, с мечами и копьями в руках. Они не поднимали оружие, но держали его так, чтобы каждый мог видеть острые, холодные лезвия, — напоминание, что в этом молчаливом обряде нет места для колебаний. Несколько дружинников кричали резкими, хриплыми голосами, командовали, подгоняли отставших, а самые медлительные получали удар плетью по плечам или спине — короткий, острый, унизительный. В этом крике, в ударах и взглядах читалось всё: нетерпение, злость, — и усталость от того, что даже река не может смыть за один день ни веру, ни страх.

— Быстрее, сказал князь! — гаркнул дружинник, голос его резал воздух, прорывался сквозь гул реки. — Заходи, старый, заходи, чего ты встал?! — и в этих словах было столько злости, что идущий впереди мужчина невольно отшатнулся, заколебался на месте, будто вдруг ноги стали ватными, а в груди забился бешеный, детский страх.

— Я… я боюсь… — прошептал он, едва слышно, но в этот момент даже его дрожащий голос прозвучал громче всех вокруг. Мужчина был в вылинявшей серой рубахе, тонкой, промокшей насквозь, прижимал руки к груди, пытаясь спрятаться за ними от воды, от толпы, от всего, что надвигалось, словно волна.

— Все боятся! — перебил его дружинник, хлёстко, будто плетью. — Двигайся! — и в голосе не осталось ни сочувствия, ни терпения, только приказ и холодная усталость.

Впереди, чуть поодаль,