Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Владимир стоял неподвижно над поверженным Перуном, высокий, чёрный на фоне пыльной завесы, глядя на расколовшееся древо. Его взгляд был тяжёлым и долгим, в нём отражалось всё то, что только что с треском рухнуло: сила, страх, преданность и боль расставания с прошлым.

— Вот так, — сказал он ровно. — Где твоя сила была?

Он нагнулся, поднял щепку и бросил на землю.

— Пусть все смотрят. Вот ваш бог.

Дружинник тихо спросил.

— Княже… а дальше что?

— Тащите к Днепру, — сказал Владимир. — Головой вниз.

— В воду?

— Да. Пусть плывёт.

— Люди… не поймут…

— Мне всё равно, что они понимают.

Жрец попытался подняться.

— Княже… прошу… не бросайте…

— Молчи, — сказал Владимир. — Ты свои молитвы уже сказал. Теперь — мои.

Он обвёл взглядом толпу.

— Несите. Сейчас.

Дружина подчинилась без лишних слов — хмуро, по-мужицки, с тем безотказным, тяжёлым упрямством, что бывает только у людей, привыкших исполнять приказ и не спрашивать о смысле. Они двинулись вперёд, сгрудившись вокруг поверженного ствола. Верёвки с натугой впились в ладони, одежда зацепилась за выступы, хрустело, ломалось, кто-то ругался глухо, с матом, кто-то спотыкался и вытирал лицо грязным рукавом. Всё было в этом движении: и усталость, и страх, и злое облегчение. Медленно, с хрустом и скрежетом, они потащили огромный обломок дерева вниз по крутому, усыпанному золой склону — тяжёлый, неподъёмный, теперь уже безжизненный, как мёртвое тело, которое не жаль, но и не забыть.

Толпа кричала вслед, голоса сливались в один сплошной шум — кто-то бросал вслед комья сырой земли, хлопали по спине, раздавались проклятия и сдавленные молитвы. Кто-то, наоборот, отчаянно пытался пробраться поближе, броситься за идолом, будто надеясь хоть в последний раз коснуться того, что ещё вчера казалось незыблемым. В глазах мелькали слёзы, злость, обида и неуверенность, а над всем этим висела густая, тяжёлая пыль.

Жрец стоял на коленях, сжав руки в узел, и шептал сквозь слёзы — еле слышно, почти бессвязно. Слова его тонули в плаче, в рыданиях, в стоне земли, которая принимала в себя остатки своего бывшего властителя. Его губы шептали то ли молитву, то ли проклятие, но на лице, в этом перекошенном от боли лице, читалось одно — непоправимое, безысходное горе.

— Перун… прости нас…

Владимир шагал по склону мимо жреца, не задерживая взгляда, не позволяя себе ни тени сомнения, ни сочувствия. Прошёл, будто и не заметил его — слёзы, сломленную фигуру, бессильную злость, всё осталось где-то в стороне, затёртое пылью и горем. Он не оборачивался, не оглядывался, шёл, не снижая шаг, словно не просто уходил — словно с каждым движением подводил итог целой эпохе, в которой больше не осталось места для былых богов и их слуг.

Его шаги по осыпавшемуся склону были твёрды, уверены, будто с каждым разом становились только тяжелее, впечатывались в землю, оставляя следы, которые не скоро смоет дождём. В лице — ни дрожи, ни сожаления, только скупая тень усталости и что-то холодное, неотвратимое, как предчувствие дальнейшей битвы. И в этот миг вся дружина, весь люд, что только что кричал и рыдал, инстинктивно отступил в сторону — ни один не посмел даже приблизиться, будто этот проход теперь принадлежал только ему, и никакая сила не могла остановить его в намерении.

Разрушенное капище дымилось, упрямо отдавая в небо остатки последнего жертвенного огня. Везде — чёрные, обгоревшие колья, растрескавшиеся чаши с застывшими потёками воска, клочья багряных тканей, валяющиеся в грязи и пепле. Там, где поутру возвышались идолы, торчали теперь лишь уродливые пеньки — не то остатки деревьев, не то шеи, обрубленные топором. Вдоль края холма люди стояли тесно, плечо к плечу, но молчали, затаив дыхание; в этом беззвучии слышалось тяжёлое, порывистое дыхание, от которого воздух сделался густым, как перед грозой.

Жрецы столпились у обломков Перуна, обессиленные, сломленные. Двое, с белыми от ужаса руками, дрожали всем телом, третий, согнувшись, тихо раскачивался вперёд-назад, нашёптывая бессвязные слова, от которых мороз по коже.

Владимир вновь поднялся на вершину холма — медленно, тяжело, как будто за плечами у него не один день, а целая жизнь чужого греха. Каждый шаг отдавался эхом, будто он не шёл, а бросал по земле камни, и каждый — напоминанием о том, что сделано уже не изменить. В его глазах стоял тёмный, глубинный огонь, чернота, в которой отражались и погибший бог, и сама сгоревшая вера.

Старший жрец, в тёмной, измятой ризе, поднял голову, собрался с силами, попытался заговорить. Голос его дрогнул, сорвался с первого же слова, стал сиплым, слабым, будто и не человек, а призрак жаловался ветру на обиду и горе.

— Княже… пощади… мы ведь… мы ж служили…

— Кому? — Владимир наклонил голову. — Перуну?

— Да…

— Он вас слышал?

— Мы… мы молили…

— Я спрашиваю, — перебил он жёстко, — слышал ли он вас.

Жрец открыл рот, но слова застряли в горле.

— А меня? — Владимир сделал шаг ближе. — Меня слышал?

— Княже…

— Когда я просил? — он ткнул пальцем в грудь жреца. — Где он был?

— Бог испытывал…

— Хватит.

Голос был тихим, но от него по толпе прошла дрожь.

— Испытывал? — Владимир криво усмехнулся. — Хорошо. Сейчас я испытаю вас.

Жрецы переглянулись. Один попытался отползти назад.

— Не надо, княже… — задыхаясь, сказал он. — Пощади… мы ж старые… мы присягу давали…

— А вы меня когда-нибудь щадили? — спросил Владимир. — Или кого-нибудь щадили?

— Мы по закону… мы ведь по обряду…

— По обряду? — он резко шагнул вперёд. — Обряд у вас — кого бросить в яму, кого к дубу привязать, кого огнём жечь, да? Вы этим жили.

— Мы служили богам…

— А я теперь им не служу.

Жрец застонал.

— Княже… это грех…

— Грех? — Владимир усмехнулся, но в голосе не было ни капли веселья. — Грех — когда не мстишь.

Один из дружинников, стоявших позади, тихо шепнул другому.

— Князь, по-моему, совсем…

— Тихо, — перебил тот. — Хочешь сам к идолам?

Владимир услышал. Повернулся.

— Что ты сказал?

Оба дружинника вытянулись, будто их ударило током.

— Ничего, княже…

— А вот я скажу, — Владимир поднял руку. — Слушайте все.

Люди замерли.

—