Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Нет… нет…

— Но ты любил, — продолжила она, и на губах её мелькнула едва заметная улыбка — не радостная, а тёплая и печальная. — И я… по-своему… наверное… тоже. Но я всё равно — не твоя.

Он закрыл глаза, будто от удара. Лицо его напряглось, губы сжались.

— Не говори…

— Надо, — тихо, но твёрдо ответила она.

Он открыл глаза — и в тот же миг заметил, как она начала бледнеть. Не просто отдаляться — исчезать. Свет, будто исходивший от неё, стал гаснуть, контуры размывались, словно туман на рассвете.

— Нет! — он шагнул к ней, почти бросился. — Нет, стой, ты… ты не сказала…

— Я сказала всё.

— Вернись!

— Я уже всё вернула, что могла.

Она стала прозрачной, почти невесомой. Голос её доносился уже не рядом — откуда-то издалека, как эхо:

— Прими то, что есть. Ты живёшь. А я — нет.

— Кира!!!

Её фигура дрогнула — не сразу, не резко, а будто внутри неё что-то ослабло, отпустило. Контуры поплыли, свет, который ещё мгновение назад делал её живой, тёплой, почти осязаемой, начал тускнеть, рассыпаться, как отражение в воде, по которой прошла рябь. Она не исчезла мгновенно — распадалась, растворялась в пустоте, без следа, без звука, без последнего жеста, без прощального взгляда. Просто перестала быть.

Владимир рванулся вперёд резко, всем телом, как бросаются за человеком, сорвавшимся с края обрыва. Руки его взметнулись, пальцы судорожно сжались, будто он и вправду надеялся ухватить её — за плечо, за рукав, за что угодно, даже за воздух, который ещё секунду назад хранил её тепло.

Но пальцы сомкнулись впустую.

Воздух был холодным, неподвижным, мёртвым. Он не сопротивлялся, не отзывался, не помнил её. Ничего — ни тепла, ни запаха, ни следа дыхания. Пустота.

Владимир замер, наклонившись вперёд, словно его толчок так и не закончился. Грудь вздымалась тяжело, рвано, дыхание сбивалось, хрипло вырывалось наружу, будто он только что вынырнул из глубины, где не хватало воздуха. Казалось, лёгкие полны воды — холодной, вязкой, такой же, как тогда, у реки. Каждый вдох давался с усилием, будто тело не понимало, зачем дышать дальше.

Он выпрямился медленно, не сразу. Стоял один — среди этой безымянной, глухой пустоты, где не было ни стен, ни неба, ни времени. Только он и тяжесть внутри, которая не имела формы, но давила сильнее любого камня.

В голове было странно ясно. Не мысль — понимание, пришедшее сразу, без слов, без борьбы, без надежды. То самое, от которого нельзя отвернуться.

Просыпаться будет хуже, чем спать.

Потому что во сне она была. Говорила. Смотрела. Потому что во сне он ещё мог тянуться к ней, слышать её голос, пусть даже слышать правду, которая резала. А наяву — останется только тишина. Каменные стены. День за днём. Власть, кровь, решения, которые уже нельзя будет свалить на сон.

Он стоял и дышал, и с каждым вдохом пустота внутри становилась всё явственнее.

И он знал: когда он проснётся — если проснётся — мир будет на месте. Люди будут ждать приказов. Реки — течь. Кресты — стоять.

А Кира — нет.

И с этим уже ничего нельзя было сделать.

Глава 104. Огнём и Мечом: Новгородская кровь

Волхов растёкся серым, тягучим полотном, едва различимым в утренней дымке; у самых берегов ещё цеплялись редкие, прозрачные льдинки, словно упрямые осколки забытой зимы. По всей пристани, где гнилые доски скрипели под ногами, тесно прижимались друг к другу сани и тяжёлые телеги, обросшие ледяной коркой и покрытые разводами соли. Они стояли неразличимой стеной, будто нагромождение щитов после битвы, скрывая за собой беспокойную толпу.

Между этими громоздкими повозками сбились люди — одетые кто во что, с простоватыми, усталыми лицами, обветренными, напряжёнными. Каждый держал в руках что смог добыть: у одного в белых костяшках пальцев дрожал обрубок копья, у другого — тяжёлая, заскорузлая дубина, третий вцепился в длинный нож с треснутой рукоятью. Дыхание их сливалось в единый, частый ритм, как у стада перед внезапной бурей, и каждый выдох взметал в морозном воздухе густой пар. Этот пар, клубясь, мешался с сизым дымом, что лениво поднимался от растрескавшихся костров, и с едким, тяжёлым запахом рыбы, въевшимся во всё вокруг, вплоть до шерсти на воротниках и ледяных плащах.

— Идут, — сказал кто-то с края, вытягиваясь на цыпочки. — Ладьи княжьи.

— Вижу, — отозвался другой. — Чего сделать-то хотят? Нашу Волхову мать крестить решили?

— Пусть сунутся, — буркнул третий, сжимая обухом топор. — У нас тут не Киев.

Люди гудели, переговаривались и ругались вполголоса. В толпе мелькали лица: рыжебородый кузнец, сухой старик-волхв с седой бородой, подростки с раскрасневшимися от мороза носами. Кто-то держал на руках ребёнка; женщина, прикрыв голову платком, нервно обкусывала губу.

— Тебя кто звал, баба? — резко бросил ей сосед. — Домой иди.

— Дом… дом и сожгут, — тихо ответила она и не ушла.

На реке показалась первая ладья: высокий нос, щитами обложенный борт, над носом — знамя с крестом. За ней — вторая, третья. Весла поднимались и опускались ровно, без спешки.

— Смотри, птицы какие, — скривился кто-то. — Всё им мало… Киев им, Корсунь им, теперь и мы им кость в горле.

— Тише будьте, — прошептал старик-волхв. — Сейчас не языком махать надо.

На первой ладье стоял Добрыня — тяжёлый, широкоплечий, в толстой шубе нараспашку, под которой виднелась кольчуга. Ветер трепал ему бороду и полы плаща, но он стоял ровно, словно вкопанный. Рядом — Путята, пониже ростом, сухой, как натянутый лук, глаза узкие и злые.

— Видишь? — Путята прищурился на толпу. — Вон сколько их. Все, небось, с богами своими пришли прощаться.

— Не прощаться, — отозвался Добрыня. — Драться.

— Ну, значит, правильно приехали, — Путята усмехнулся коротко. — Князь велел — сделаем.

Добрыня ничего не ответил. Смотрел на пристань, на лица. «Новгород… здесь она смеялась тогда. Здесь парень её по снегу таскал. Здесь всё было живое».

— Вон, камни уже в руках, — продолжал Путята. — Едва ступим — полетит.

— Пусть летит, — глухо сказал Добрыня. — Не в первый раз.

Ладья ткнулась бортом в настил пристани. Море голосов ударило в уши разом.

— Назад!

— Не пустим!

— Вон из Новгорода!

— Богов