Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

незнакомым, только одна еле заметная тёмная полоска, будто тонкая тень на светлом дереве, говорила о чём-то личном. Это была обгоревшая занозка — след, который невозможно стереть ни водой, ни временем. Он долго смотрел на неё, не мигая, словно искал в этом чёрном рубце какие-то ответы, давно забытые слова, что когда-то казались важными.

В голове, неожиданно резко и ясно, вспыхнула мысль — Новгород… лес… снег… Она тогда смеялась, запрокинув голову, сбивая с рукавиц снежную пыль, смех её был лёгким, прозрачным, как сама та зима. Всё это вдруг стало невыносимо близко и странно далёко — словно ему показывали жизнь другого человека, который когда-то был им самим, но давно растаял, исчез под напором новых дней.

Он выдохнул коротко и тяжело, почти с глухим надрывом — так вздыхает человек, едва опустивший на землю неподъёмный камень, зная, что его, быть может, придётся поднимать снова.

— Крестите, — сказал он вполголоса, хотя в комнате никого не было. — Всех.

И снова уставился в пустоту.

Глава 105. Годы огня: Ростов и Муром

Ростов не встретил их привычной, глухой стеной — не было ни тяжелых ворот, ни строгой тишины ожидания. Вместо этого из-за неровного частокола сразу раздалось злобное рычание: то вспыхивало там, где, не разобравшись в сутолоке, кто-то рявкнул, сорвался с места, то захлёбывалось в оглушительном вопле. Едва они приблизились, как в сером, затянутом дымом воздухе засвистели стрелы — тонко, жёстко, вразнобой, с тем свистом, от которого всё внутри сжималось. Деревянные заострённые колья частокола дрожали от этих ударов, а с другой стороны уже слышались сдавленные, отчаянные крики: кто-то звал, кто-то ругался, кто-то задыхался, и этот многоголосый гул был похож на предсмертный стон раненого зверя.

Над крышами, ещё недавно тёмными и неразличимыми, теперь уже густо поднимался дым. Он тянулся ленивыми, жирными столбами, становясь всё плотнее, а ветер подхватывал горячие клочья, бросая их в лица. Кое-где на крышах уже плясали маленькие, злые язычки пламени — кто-то сам поджёг свой дом, не желая ждать, пока это сделает чужая рука. Запах гари вползал в горло, в одежду, в самую душу; воздух наполнился этим удушливым жаром, от которого щипало глаза и кружилась голова.

— Ну всё, — проворчал Микула, прикрываясь щитом. — Понеслось опять.

— Ты думал, нас здесь хлебом-солью встретят? — бросил другой, молоденький. — Это же ростовцы. Они сперва дерутся, потом думают.

— А мы наоборот, — хмыкнул третий.

— Тишина, — отрезал Владимир.

Он стоял чуть впереди остальных, подставив лицо пронизывающему ветру и щурясь от едкого дыма, который тянулся низко, царапая глаза, забивая ноздри. Щёки его покраснели от холода, губы обветрились, но взгляд оставался внимательным, сосредоточенным. Пальцы крепко, до белых костяшек, сжимали рукоять меча — привычным, даже машинальным движением, будто раз за разом проверяя, не ушёл ли он из ладони, не исчез ли в этом клубящемся мареве страха и ожидания. Рука дрожала едва заметно, от холода или напряжения — уже было не разобрать.

Сквозь низкое, тяжёлое небо, откуда-то из-за ворот, внезапно вырвалась группа вооружённых мужчин — их было человек десять, может, чуть больше, каждый с чем попало в руках: топоры, дубины, кто-то вырвал из земли кривую жердь. Они кричали, горло срывалось на дикий вой, слова терялись, разбивались о гул толпы — в их криках не было смысла, только сырой страх, злость, тоска. Они бросились вперёд стремительно, нестройно, сбившись в плотную стаю, как голодные псы, которых выпустили из-под замка, — рвались вперёд, спотыкаясь о землю, захлёбываясь воздухом, разбрызгивая грязь из-под ног.

— Щиты! — крикнул воевода Лют. — Живее!

Стена из щитов с глухим хлопком сомкнулась, дрожащая, как единое тело, — древесина вздрогнула от первого удара, будто в неё бросили горсть острых камней. По щитам быстро и резко зацокали топоры, рукояти мечей, палки, — каждый стук отзывался в руках глухой болью, отдавался в плечах, скрежетом проходил по нервам.

Ростовцы, обезумев, орали до хрипоты, выдыхая пар густыми клубами, рубили, рубили, не разбирая, кто рядом, — по плечу, по шлему, по чужой спине. Один, натужно взвизгнув, ухватился за край щита, пытаясь вырвать, выдернуть, — пальцы его тут же попали под чьё-то железо, и он завыл, отдёргивая окровавленную кисть. Другой, с лицом перекошенным, низко нырнул, бросился пролезть между ног, запутался в чьих-то плащах, заорал, едва не сбил с ног своего.

Всё вокруг слилось в единый хаос: хрип, сдавленный, почти звериный, визг, от которого сводило скулы, и резкий, жгучий запах мокрой, перепутанной шерсти — плащей, рукавиц, — и свежей крови, что стекала по сапогам, разливалась между досками, впитывалась в снег и грязь.

— Лют! — крикнул один из воинов. — Слева заходят!

— Вижу, вижу! — заорал Лют, отпихивая чужой клинок. — Держи линию!

Владимир шагнул вперёд резко, словно его кто-то толкнул. Меч свистнул, и первый ростовец упал, ударившись плечом о землю.

— Княже! — рявкнул кто-то из своих. — Назад!

— Сам назад иди, — бросил Владимир. — Ряд держите, а не меня.

— Да чтоб тебя… — пробормотал воин, но подчинился.

Слева раздался визг: туда ударил второй отряд ростовцев. Один из них — худой, с длинной бородой — бросился прямо на Владимира, словно и не видел его.

— Ты что… — Владимир отбил удар, врезал ему в бок и толкнул плечом. — Куда прёшь?

— Дом наш… — прохрипел тот, оседая. — Дом мой горит…

— У всех горит, — сказал Микула, подскочив рядом. — У нас тоже горит. У всех теперь одно горит.

— Не болтай, — отрезал Лют. — Вперёд двигаем: князь сказал.

Ростовец сзади попытался метнуть копьё через головы своих. Копьё чиркнуло по плечу Владимира, оставив рваную полосу ткани.

— Княже! — Микула подхватил его за локоть. — Ты цел?

— Цел, — отмахнулся Владимир. — Иди, режь.

— Да я режу, режу, — буркнул Микула, — только их много, а нас мало…

— Нас хватает, — бросил Владимир.

Несколько ростовцев, поняв, что прорыва не будет, начали пятиться к воротам.

— Лют! — крикнул князь. — Вперёд, пока не закрыли!

— Понял! Ряд — шагом!

Щиты двинулись сразу, всей массой, будто в них вложили не только силу рук, но и слепую, отчаянную решимость — глухой топот, перекатывающийся по настилу, смешался с лязгом железа и хриплым дыханием. В этом движении было что-то неостановимое, тяжёлое, как