Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Но… но ты… — он запнулся, голос его ломался, — ты говорила… рассказывала про отца, про мать…

— Я врала, — просто ответила она, даже не попытавшись смягчить резкость, не отвела взгляда. — Ты бы не понял. Никто бы не понял.

Он резко шагнул в сторону, словно собирался врезать кулаком в стену или в дерево — лишь бы не стоять на месте, не слушать это. Лицо его исказилось злой, беспомощной болью.

— Ты думаешь, я не понял бы?! Или мне бы… мне бы не хватило…

— Ты бы решил, что я безумная, — мягко, чуть усмехнувшись, перебила его Кира. — Или ведьма. Или посланница богов. Но я была просто человеком. И я просто потерялась.

Он шумно вдохнул, провёл рукой по лицу, будто стирал с себя то, чего не мог принять.

— Потерялась… — повторил он с надрывом, и это слово, кажется, что-то рвало в нём, меняло навсегда. — Потерялась… и попала ко мне.

— Да.

— И умерла… — голос его сорвался, стал глухим, — из-за грибов?!

— Да, — тихо сказала она, не отворачиваясь, — я умерла там же, где и вошла в твой мир. С грибами в руке. Такая же семнадцатилетняя.

Владимир резко ударил кулаком по собственному колену, звук резанул тишину — в этом ударе было всё: бессильная злость, горечь, невыносимое сожаление, которое нельзя ни повернуть назад, ни забыть.

— Нет… нет… ты врёшь… — выдохнул он, почти беззвучно, будто слова сами вываливались изо рта, не дожидаясь мысли.

— Владимир, — мягко позвала Кира.

— Замолчи! — сорвалось у него резко, зло, как будто этим словом он мог остановить всё сразу: её голос, эту правду, этот сон.

Он закрыл лицо ладонями, вжал их в глаза, в скулы, будто хотел стереть себя из этого места. Дыхание стало тяжёлым, рваным, глухим, словно он нырнул глубоко и никак не мог вынырнуть. Грудь поднималась и опадала рывками, в висках стучало.

— Я не… не могу… — выдавил он сквозь пальцы. — Понять… принять…

— Не надо понимать, — сказала она тихо и подошла ближе. Теперь он чувствовал её совсем рядом, почти кожей. — Просто услышь.

Он медленно опустил руки. Лицо было бледным, взгляд — потухшим и в то же время болезненно острым. Он смотрел на неё так, как смотрят на пламя: зная, что оно может сжечь дотла, и всё равно не в силах отвести глаз, потому что без этого тепла уже невозможно дышать.

— Скажи… — голос его дрогнул, стал тонким, опасно надломленным. — Если бы… если бы ты могла вернуться назад… домой… когда была жива… ты бы…

Она не дала ему договорить. Не из жестокости — из честности.

— Да.

Слово прозвучало просто, без колебаний, без оправданий.

Он моргнул — резко, как человек, которому в лицо ударили. Взгляд его на миг стал пустым, оглушённым, будто внутри что-то окончательно обрушилось, и этот обвал уже нельзя было остановить.

— Что — да? — глухо спросил он, будто не расслышал, будто надеялся, что ослышался.

— Я бы ушла.

— Куда?! — голос сорвался резко, почти зло.

— В свой мир.

Он отвёл взгляд, словно это слово ударило в самое больное место. Плечи его чуть дёрнулись, будто он хотел отступить, но не смог. Кира не торопилась, не смягчала, не искала обходных слов — говорила так, как говорят только тогда, когда больше не боятся потерять.

— И я бы бросила всех, — продолжила она спокойно, ровно. — И мужа. И сына.

Она не опустила глаз, не ускорила речь.

— Я бы ушла, не думая. Потому что это не мой мир. Не моя жизнь. Не моё время.

Владимир вздрогнул, будто по нему действительно прошёлся нож — коротко, точно, без промаха. Лицо его побледнело ещё сильнее, губы разом потеряли цвет.

— Ты… — он запнулся, воздух застрял в горле. — Ты бы бросила… сына?..

— Да.

— Меня?

— Да.

Он сделал шаг назад — неосознанно, будто почва под ногами вдруг стала ненадёжной. В этом движении не было гнева, только ошеломление, пустота, невозможность удержаться на месте. Лицо его изменилось — в нём что-то надломилось окончательно, беззвучно, как ломается сухая ветка под снегом.

И этот надлом уже нельзя было скрыть ни взглядом, ни словом, ни силой.

— Как… как ты можешь… так? — выдавил он, почти без голоса. Слова выходили с усилием, будто каждое приходилось вытаскивать из горла руками.

— Потому что такова правда, — ответила она спокойно и чуть наклонила голову, словно прислушиваясь не к нему, а к тому, что уже давно звучало внутри. — И именно за то, что я не успела уйти, ты себя сейчас казнишь.

Он сжал зубы так, что на скулах проступили тёмные тени. Челюсть дрогнула.

— Я не…

— Казнишь, — мягко, но твёрдо повторила она, не дав ему договорить. — Ты строишь костры. Ты рушишь капища. Ты крестишь людей мечами. Ты мстишь не богам. Не миру.

Она смотрела на него внимательно, без злобы, без обвинения.

— Ты мстишь тому, что уже нельзя исправить.

Владимир тяжело дышал, грудь поднималась резко, будто воздух стал слишком плотным. В висках гулко билось, как в ту ночь у реки.

— Почему ты… — он сглотнул, — почему ты сейчас это говоришь… почему не тогда…

— Потому что тогда я боялась, — ответила Кира без паузы. — И потому что ты бы не услышал.

Он резко поднял взгляд, будто зацепился за эту фразу, как за последний выступ над пропастью:

— А сейчас слышу?!

— Сейчас да, — сказала она тихо. — Потому что всё кончилось.

Между ними повисла тишина — густая, неподвижная, почти осязаемая. Она давила на грудь, как холодная вода, и в этой тишине не осталось ни оправданий, ни гнева, ни пути назад — только то, что было сказано, и то, что уже нельзя было изменить.

— Владимир… — она произнесла это мягко, почти ласково, будто старалась не ранить. — Хоть ты и веришь, что я была твоим чудом…

— Ты была! — резко перебил он, с надрывом, будто это слово могло удержать её на месте, как заклинание.

— Нет, — спокойно сказала она. — Я была случайностью.

Он мотнул головой, резко, почти болезненно, словно пытался стряхнуть с себя