"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Как ни был сбивчив поляк, но дело получалось ясное: проезжий саксонец, узрев мирно завтракающих альвов, не сдержался и начал хвататься за шпагу. Добро бы сам голову под удар подставлял — по рассказу поляка выходило, что оный саксонец призывал добрых людей, завтракавших там же, к избиению добрых альвов, коих именовал нечистью и обвинял в гибели брата.

«Чернильная душонка», скучнейший серый человечек из тутошних, остзейской немчуры, скрипел пёрышком, занося показания на бумагу.

— Стало быть, гости твои, — кивок в сторону остроухих, — по-немецки разумеют?

— Точно так, пан полковник, точно так, — суетясь, отвечал Кшиштоф. — Ясновельможная пани изволили говорить по-немецки.

Пани? Так вон тот альв, что впереди всех стоит — баба, да ещё ясновельможная? У кабатчика-то глаз намётанный, ему последнее дело не угодить знатному постояльцу, в каком бы виде тот ни путешествовал. Нехорошо. Родовитое бабьё — это всегда не к добру. Шума много, а толку мало, одна головная боль. Что ж, раз уж взялся за дело, не годится бросать его в самом начале. А немецкий он знает не хуже природного немца.

— Госпожа, прошу вас, — он указал на альвийку. — Подойдите и назовитесь. Кто таковы, куда и зачем едете.

Женщина была ослепительно красива и ступала так, словно не в придорожном кабаке дело происходило, а во дворце. От неё исходил несильный, но различимый запах — прелая листва, порох, дым, конский пот. Может, и успела, когда устраивались на ночлег, отдать одёжку кабатчиковой жене в стирку, не то несло бы от неё, как от солдата в походе. Одёжка, к слову, потрёпанная. Однако держалась альвийка прямо-таки царицей. Стало понятно, отчего Кшиштоф сразу признал в ней родовитую даму. От иных людей явственно веяло властностью, уверенностью в том, что любой их приказ будет выполнен. Таков был Пётр Алексеевич. А у этой дамы властность была словно весенний родник, текущий под мутной снежной коркой. Вроде не видать, а имеется. И кабы ног не промочить, неосторожно ступивши. Враз накатило странное чувство — будто никак не возможно сидеть в присутствии этой дамы. Надобно встать и поклониться.

«Ну, уж нет! Я тут начальство!»

Мгновенная вспышка гнева улеглась так же быстро, но она помогла справиться с наваждением. Полковник успел заметить, как в зелёных глазах красавицы промелькнуло нечто вроде удивления.

— Раннэиль, княжна Таннарил, — серебристым голоском проговорила она, чуть склонив голову перед представителем власти. — А это моя свита. Мы идём под руку императора российского.

Свита, значит. Вот эти пять разбойных морд и девка малая с длинной косой — её свита.

— Рассказывайте, княжна, — он хмуро взглянул на альвийку, уже догадываясь, что услышит.

— Мой рассказ будет коротким, господин офицер, — остроухая да пригожая снова кивнула — оказала, дескать, великую честь. — Мы завтракали, никого не трогали, а этот господин в красном набросился на нас с обвинениями. Я заявила, что не знаю его и не понимаю, о чём он говорит, предложила успокоиться. Но этот господин стал подстрекать окружающих напасть на нас, ударил почтенного хозяина этого дома и, наконец, взялся за оружие… Мы всего лишь защищались, господин офицер.

— Полковник Новиков, — сообразив, что даме неизвестен его чин, он представился. — Может, я не разбираюсь в альвах, княжна, но неплохо разбираюсь в солдатах. Ваши молодцы могли бы утихомирить всех и без разгрома.

— Ах, господин полковник, — альвийка виновато улыбнулась и потупила глазки. — Они могли бы сделать это до того, как мы пустились в путь, полный опасностей. Более месяца мы ночевали в лесу, на голой земле, а ведь сейчас не лето. Мы мёрзли и страдали от голода, стараясь добраться до России незамеченными. Потому неудивительно, что мои воины ослабли.

Голосок-то какой нежный. Прямо ангельский. Но не верится что-то. Рожи у её гвардейцев и впрямь разбойничьи. Видать, и вправду натерпелись они по пути, да только не в слабости дело. Побезобразничать захотелось, коль случай выпал, вот и разнесли поляку заведение. Всё равно, мол, немец виновен, не им платить.

— А ты что скажешь, человек проезжий?

Раз уж речь зашла о немце, пусть и он слово скажет. Хоть и досталось ему, шатается, будто пьяный. Если бы слуга не держал, пришлось бы на лавке сидеть.

— Ты тут раньше меня. Имя этого господина записал? — это уже «чернильной душонке».

— Крейц, господин полковник. Зигмунд Крейц, — негромко подсказал провинциальный секретарь[1].

— Фон Крейц, с вашего позволения, — процедил саксонец, ощупывая собственную челюсть. Говорить ему было трудненько: крепкие же кулаки у альвов. — С тех самых пор, как эта нечисть остроухая угробила моего брата.

— Это сделала княжна Таннарил? Есть свидетели?

— Нет, то была не она. Но какая разница, господин полковник? Все они одинаковы.

— За шпагу хватался?

— Было дело, господин полковник, — саксонец потупился: отпираться при таком количестве свидетелей было бы глупо.

— Вот ты за разорение и заплатишь.

— Это уж вряд ли, — невесело хмыкнул проезжий.

— Что, денег нет?

— Откуда ж им взяться, господин полковник, если эти… — ненавидящий взгляд в сторону альвийки, — не только убили брата моего, но и имение дымом развеяли? Ничего не осталось. Решил податься на службу к императору Петеру, а тут опять…эти.

— «Эти, эти», — передразнил его полковник, которому вся эта история успела изрядно надоесть. — За буйство штраф уплатишь, коли ума не хватило шпагу свою в ножнах держать. Лошадь, сбруя — что там при тебе есть? Оставишь здесь.

— А как же… как же я, пешком в Петербург пойду, что ли, господин полковник? — возопил саксонец. То есть, попытался возопить. Разбитая рожа сразу напомнила о себе. — Что же мне делать?

— Кругом — и марш, — ощерился полковник. — Застава недалеко, Курляндия не за горами, дойдёшь. Буянов и