"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

и ранее подгуливала, за что бывала мужем бита. После чего они мирились, и всё шло своим чередом. Но теперь, когда семейный скандал сделался скандалом публичным, государь ей этого не простил. Любовь и привязанность, какую он к ней испытывал все эти годы, исчезли в один миг. Родилось же на их месте нечто жутковатое. Какое-то холодное ожесточение, что ли. А поскольку на недостаток ума Пётр Алексеевич никогда не жаловался, это породило довольно странные последствия.

Одним из таких последствий и был господин титулярный советник Кузнецов…

— Что смотришь, Никитка? Хорош?

— Ваше императорское величество, мне сказать правду, или же не следует огорчать вас?

— Ты, дипломат хренов, словесные кренделя для иноземцев оставь. Здесь, со мною, говори, не чинясь. Понял ли?

— Понял, государь.

— Так-то лучше, — император смерил его недобрым, тяжёлым взглядом. — Письмо твоё получил. Теперь хочу услышать то, о чём ты не написал.

— Спрашивайте, государь.

— Точно ли это та, о коей Бестужев сообщал Гавриле Иванычу?

— Точно, государь. Я помню описание.

— Что сам скажешь о княжне?

— Королева, государь. Умная, каверзная, расчётливая. Умеет молчать, когда надобно. Крови не боится.

— Вот так вот, значит?.. — государь не изменился в лице, был столь же хмур. — Спрошу иначе: будь она мужеска пола, дал бы ты ей свои рекомендации на службу?

— Безусловно. Ей недостаёт лишь опыта работы среди нас, прочего в достатке.

— Опыт — дело наживное. Что там, в Петергофе?

— У Таннарилов горе, старый князь помер. Княжна, как ни спешила, едва успела с батюшкой проститься.

— Старика жаль, большого был ума… Ты вот что, вели, чтоб карету заложили. Еду в Петергоф. Тебе иное дело будет. От Петергофа поедешь далее, в Ригу. Оставь надёжного человека, чтоб за дамой приглядывал… За нею иные в Россию потянутся, ты их встречай. Буде возникнет в тебе спешная потребность, вызову.

Странен был «кабинетец» государев без неизменной трубки на столе и сизого табачного дыма. Видимо, события последнего месяца, ноября, без всякого преувеличения изменили Петра Алексеевича до неузнаваемости. Страшнее всего не сделавшаяся главной его чертой дьявольская расчётливость, а утрата доверия к кому бы то ни было. История с Монсом заставила его наконец-то взглянуть на своё окружение трезво, и он узрел сие змеиное гнездо во всей мерзости. Страх поселился в его душе, Никита Степанович видел это так же ясно, как толстую свечу на медном узорчатом подсвечнике. Но и страх бывает разный. Случается, он отнимает волю и силы. А случается, даёт силы и направляет волю. Ныне был как раз такой случай.

Пока готовили карету императора, господин титулярный советник успел хорошенько обдумать услышанное, и сделал кое-какие выводы. Задумка Петра Алексеевича была, как и всё, им планируемое, прямолинейна, но не безнадёжна. Точнее, это был его прежний расчёт на императрицу Екатерину, но с заменой главной персоны. Династический брак с одной из европейских принцесс — штука хлопотная, долгая, и надежды на то, что какая-то немка сумеет потянуть этот воз, маловато. Тем более, тянуть-то будет по-своему, по-немецки. Альвийские же принцессы — вот они, под рукой. Четыре княжеских семейства, и в каждом хотя бы одна девица на выданье. Хороши собой, неглупы, воспитаны, благородны. Бери любую, не прогадаешь. Правда, до сих пор император, при всём его женолюбии, с альвийками держался отстранённо, как бы не с опаской. Племя неведомое, иди знай, может ли вообще получиться что-то путное из такой связи. Но раз уж Петру Алексеевичу пришло в голову породниться с альвами, пусть и по расчёту, значит, считает, что дело того стоит. Одно неясно: среди альвийских княжон хватает молодых и ослепительно красивых. С чего ему вдруг сделалась интересна лесная разбойница, да ещё и перестарок? Неужели даже не надеется ни на что, просто хочет к внуку своему суровую няньку приставить? То-то он альвийского княжича уже к мальчишке подослал…

Бог весть. Когда имеешь дело с Петром Алексеевичем, ни в чём нельзя быть уверенным.

Успеет ли? Ведь плох он, это и слепому видно.

Понимая, что ни черта не понял, Никита Степанович отправился доложить: можно ехать.

* * *

Церковка между Большим дворцом и Верхним парком с трудом вмещала желавших помолиться за упокой души старика-альва.

Странное дело: ну, кто он им, этот чужой князь, нелюдь? Жил здесь без году неделя, а поди ж ты — сумел завоевать симпатии. За него пришла помолиться даже петергофская дворня, слова худого от старика ни разу не слыхавшая.

Они вошли в церковку, сняв шляпы и перекрестившись. Пахло ладаном и свечами. От алтаря волнами расходился густой поповский бас, почти начисто забивавший шепотки собравшихся. Императору и приехавшему с ним светлейшему князю Меншикову тут же дали дорогу — подойти, почтить память покойника, сказать пару слов его семейству. Только сейчас господин титулярный советник, пристроившись за спиной государя, смог разглядеть сбившихся в кучку альвов, неподвижно стоявших у гроба. Семейство Таннарил, трое мужчин и три женщины разного возраста, застыли, будто каменные. Лиц отсюда не видать, но и так понятно — скорбят искренне, не натужно. Старую княгиню, всю в чёрном, поддерживает под локоток остроухая служанка. Молодая опиралась на руки сыновей. Только брат и сестра стояли у самого гроба и недвижно глядели на белое лицо умершего батюшки… Вот странно — подумалось Никите Степановичу — отчего людские покойники становятся восковыми, а альв по смерти сделался белее снега?.. Мыслишка не слишком уместная, но прогнать её стоило огромных усилий. Может, оттого чуть не проглядел момент, когда государь сам, своими руками, едва не порушил собственный замысел.

Никита Степанович не первый год служил по дипломатической части, и доселе не один раз приходилось видать императора в разных видах. В том числе и когда он примечал на приёме хорошенькую бабёнку. Глаза делались маслены, и он тут же, забыв о прочем, направлялся к даме — заводить знакомство. Кто царю-то помешает? Сейчас происходило нечто подобное. Нет, хуже: странно, как от его взгляда не