"Дорогой барон". Компиляция. Книги 1-41 - Сириус Дрейк

Кутузов попытался встать, но рухнул обратно. Тени за его спиной хаотично дрожали. Кровь текла изо рта.

— Слабак, — презрительно бросил Есенин и подлетел к Пушкину. — Теперь ты.

Он медленно полетел к поэту. А тот опустил руки и купол стал ярче. Плотнее. Есенин остановился в нескольких метрах.

— Ну же, — усмехнулся он. — Ты же великий Пушкин. Покажи, на что способен. Еще раз…

Александр Сергеевич поднял голову и улыбнулся. Его ухмылка была высокомерной, презрительной, полной абсолютной уверенности в себе.

— Раунд два, Есенин, — произнес он ледяным тоном. — В прошлый раз ты отправил меня в больницу. Забавно. Но на этот раз…

Он снял перчатки. Медленно. Демонстративно. И бросил их на землю.

— На этот раз я отправлю тебя туда. Если, конечно, от тебя вообще что-то останется.

Есенин улыбнулся шире.

— О! Давай! Попробуй.

Где-то вдалеке прозвучал звон. Мелодичный, громкий.

Часы на Спасской башне Кремля били полдень.

Один удар. Второй. Третий.

И с каждым ударом Пушкин менялся.

Его аура вспыхнула. Золотисто-белая, ослепительная, словно само солнце спустилось на землю. Воздух вокруг него задрожал от жара. Я видел, как плавится снег в радиусе десятков метров от него.

— Полдень, — произнес Пушкин, и его голос гремел. — Сейчас я непобедим.

Он поднял руку, и в ней материализовался меч. Длинный, элегантный, сотканный из чистого света.

— Ты знаешь, Есенин, в чем твоя проблема? — продолжил он, делая шаг вперед. — Ты думаешь, что раз ты получил что-то уникальное, то ты стал кем-то. Стал важным. Стал опасным.

Еще шаг.

— Но ты всего лишь оружие. Инструмент. Ничтожество, которому дали игрушку серьезнее, чем он заслуживает.

Пушкин остановился прямо перед Есениным. Его аура пылала так ярко, что было больно смотреть.

— А я? — он усмехнулся. — Я — Пушкин. Солнце русской поэзии. И когда солнце в зените, когда оно на пике своей силы…

Он поднял меч.

— … оно сжигает все. Дотла.

Есенин смотрел на него. И его улыбка не исчезла. Наоборот — она стала еще шире.

— Наконец-то, — прошептал он. — В прошлый раз ты говорил что-то подобное… Нет?

Они сошлись. Две мощные силы врезались друг в друга.

— Сейчас! — крикнула Лора.

Я схватился за фонарный столб и телепортировался. Мир вокруг меня размылся. На долю секунды я увидел, как энергии пересекаются, как купол дрожит, как открывается крохотная брешь…

И я проскочил.

Оказался внутри. На территории Кремля. В самом защищенном месте страны.

Как раз в тот момент, когда Есенин и Пушкин столкнулись снова, и их удар был настолько мощным, что земля подо мной пошла трещиной.

— Ну что ж, — выдохнул я, доставая мечи. — Начинается самое интересное.

* * *

Кабинет Петра Первого.

Кремль.

Петр Первый стоял у высокого окна в своем кабинете и улыбался.

Внизу, за пределами купола, разворачивалась битва. Пушкин и Есенин сходились снова и снова, их удары порождали ударные волны, от которых трескались стены соседних зданий. Земля дрожала. Воздух искажался от всплесков энергии.

А Петр улыбался.

Не злорадно. Не торжествующе. Просто… удовлетворенно. Словно шахматист, который предвидел ход противника за десять шагов вперед и теперь наблюдает, как все идет точно по плану.

— Дорогой, — раздался тихий голос за спиной.

Он обернулся. В дверях стояла его супруга. На ней было простое домашнее платье, волосы убраны в строгий пучок. Лицо бледное, в глазах тревога.

— Катенька, — кивнул он. — Ты почему встала?

— Как тут уснешь, когда весь Кремль трясется, — она подошла ближе, но к окну не подходила. Словно боялась увидеть то, что происходит снаружи. — Что… что там происходит?

Петр повернулся обратно к окну. Есенин только что выпустил волну черной энергии, которую Пушкин разрезал своим световым мечом пополам. Половинки волны ушли в стороны и разнесли два фонарных столба.

— Хаос играет свою последнюю карту, — спокойно ответил царь. — Есенин. Мальчик жаждет праведного гнева. Хотя, сам так хотел силы.

— Но купол…

— Я поднял купол как раз вовремя, — кивнул Петр. — У Хаоса был еще один козырь.

Он поднял руку и указал на парящую фигуру Есенина. Тот только что увернулся от удара Пушкина и контратаковал, выпустив сгусток переплетенных энергий.

— Вот он. Их туз. Последняя надежда. Нечто хочет устранить меня.

Катя подошла ближе. Посмотрела в окно. Ее лицо стало еще бледнее.

— Но что будет, — голос ее дрожал, — что будет, если он ворвется сюда? Если Пушкин не выдержит? Если купол падет?

Петр посмотрел на нее. В его глазах была абсолютная уверенность. Почти пугающая.

— Есть люди, которые его задержат, — произнес он. — Не волнуйся. Александр Сергеевич силен. Особенно сейчас, в полдень. А если и он не справится…

Он замолчал и повернулся к стене, где стоял пустой ящик с цифрой «1». Петр подошел к нему, и погладил, словно любимого питомца.

— Не один Есенин хочет моей смерти, — усмехнулся он. — Посмотри на Красную площадь. Там собралась целая очередь. Кузнецов где-то рядом, я уверен. Толстой, Онегин, Кутузов, Нахимов — все они хотят моей головы. Все считают меня злодеем, тираном, узурпатором.

Он повернулся к жене. В его глазах плясали огоньки безумия. Или гениальности. Грань была настолько тонкой, что различить было невозможно.

— Но я предусмотрел и это. Скоро должна прийти подмога.

Катя посмотрела на ящик. С цифрой «1».

— Что это?

— Страховка, — просто ответил Петр. — Моя последняя страховка. На случай, если все пойдет не по плану. На случай, если Есенин все-таки прорвется. На случай, если…

Он не договорил. За окном прогремел очередной взрыв. Пушкин и Есенин сошлись в ближнем бою, их удары были настолько быстрыми, что разглядеть их было почти невозможно.

Петр снова улыбнулся.

— Играйте, — тихо произнес он. — Сражайтесь. Убивайте друг друга. Рушьте мой город. Пугайте мой народ. Я предусмотрел все. Каждый ваш ход. Каждую попытку.

Он повернулся к Кате. Взял ее за руку. Она вздрогнула — его ладонь была холодной, как лед.

— Не бойся, — сказал он. — Все идет по плану. Все под контролем. И когда придет время…

Цифра на ящике слегка начала светиться.

— … я выиграю эту партию. Как и всегда.

За окном Есенин заорал что-то нечленораздельное и обрушил на купол Пушкина такой удар, что даже стены Кремля затряслись.

А