Кухарка для дракона - Ада Нэрис

class="p1">Мысль обожгла, как искра от печи. Элла представила себе это: огромное небо, холодный свет, и он — чёрный силуэт на фоне серебряного диска — кружит, кружит, и не с кем разделить этот полёт, некому увидеть эту древнюю, печальную красоту.

И внутри неё что-то щёлкнуло. То самое упрямство, которое когда-то заставило её выйти к лорду Веридану, которое привело её в этот замок, которое заставило её не сдаться перед капризной метлой и не испугаться ночного драконьего зова. Оно проснулось и заговорило громко и отчётливо: «Ты можешь сделать хоть что-то. Ты обязана сделать».

Но что? Что она может предложить существу, которое старше гор, которое видело рождение и смерть цивилизаций? Что может дать простая кухарка дракону в его священную ночь?

Ответ пришёл сам собой. Тепло. Тот самый дар, который она уже однажды принесла ему — в кружке с чаем, в молчаливом присутствии, в том, что просто была рядом. Сегодня она даст ему тепло иначе. Она испечёт пирог. Обычный человеческий пирог. Тёплый, домашний, пахнущий детством и уютом. Тот самый, который пекла когда-то её бабушка по большим праздникам. Пирог с ягодами.

Идея была безумной. Она нарушала всё: её никто не просил, она лезла не в своё дело, вторгалась в его личное пространство, в его древний, драконий праздник со своим жалким, человеческим угощением. Если бы её спросили, она бы не смогла объяснить, зачем это делает. Но остановиться уже не могла.

Элла вытерла руки, зажгла побольше кристаллов на кухне, чтобы стало светло, и открыла кладовую.

Вот мука. Белая, тонкого помола, из тех запасов, что принёс Калеб. Вот яйца — крупные, с тёмно-жёлтыми желтками. Масло, густое, пахнущее сливками и летом. И самое главное — в дальнем углу, на нижней полке, стояла банка, которую она приметила ещё в первый день, но всё не решалась открыть. Банка с ягодным вареньем. Не прозрачным, не желеобразным, а густым, тёмно-рубиновым, в котором плавали целые ягоды, похожие на крупную лесную бруснику, но с кисловатым, терпким запахом, от которого сразу слюна набегала на язык.

Элла достала всё это, разложила на столе. Потом нашла большую миску, деревянную ложку, сито для муки, мерный ковшик. Сердце колотилось где-то в горле. Каждую секунду ей казалось, что сейчас в дверях появится Аррион, спросит, что она делает, и прикажет прекратить это безумие. Но дверь молчала. Замок молчал. Только луна светила в окно, заливая кухню серебром, да её собственное дыхание сбивалось от волнения.

Она взяла глубокую миску, выложила в неё масло. Оно было твёрдым, холодным, и она поняла, что сначала нужно дать ему согреться, стать мягким. Поставила миску на тёплое место у печи, мысленно попросив огонь дать чуть больше тепла, и занялась мукой.

Насыпала в сито, примерно три полных стакана, и начала просеивать прямо в другую, большую миску. Мука сыпалась белой, лёгкой пылью, насыщая воздух запахом зерна и дома. Она делала это не спеша, наслаждаясь знакомым, успокаивающим ритмом. Просеять два раза, как учила бабушка, чтобы пирог получился пышным, нежным, чтобы дышал.

Потом проверила масло. Оно уже подтаяло, стало мягким, податливым. Она переложила его в миску с мукой, добавила стакан сахара, который нашла в кладовой в холщовом мешочке, и начала растирать всё вместе деревянной ложкой. Масло с сахаром и мукой превращались в мелкую, рассыпчатую крошку, пахнущую сдобой. Рука устала, но останавливаться было нельзя — чем лучше разотрёшь, тем нежнее выйдет тесто.

Отдельно, в маленькой миске, она разбила два яйца. Желтки, яркие, почти оранжевые, упали в белки, и она принялась взбивать их вилкой до лёгкой пены, пока желтки не смешались с белками в единую, чуть желтоватую массу. Влила яйца в мучную крошку, добавила щепотку соли и начала замешивать тесто руками.

Это было самое любимое. Тёплое, живое, податливое тесто собиралось в комок под её пальцами, вбирая в себя все ингредиенты, становясь единым целым. Она месила его долго, минут десять, пока оно не перестало липнуть к рукам, не стало гладким, эластичным, упругим. Завернула в чистое полотенце и убрала в холодное место — пусть отдохнёт, пока она подготовит начинку.

Открыла банку с вареньем. Запах ударил в нос — кисловатый, терпкий, ягодный, с лёгкой горчинкой дикого леса. Она попробовала на язык — кисло, но приятно, именно то, что нужно, чтобы оттенить сладость теста. Добавила в варенье ложку муки, чтобы загустело, не вытекало при выпечке, и тщательно перемешала.

Достала тесто, разделила на две части — одну побольше, для основы, другую поменьше, для решётки сверху. Большую часть раскатала в тонкий, ровный круг, чуть больше размера формы. Форму для выпечки — тяжёлую, чёрную, из того же металла, что и вся здешняя посуда — она смазала маслом и присыпала мукой, чтобы пирог не пригорел. Аккуратно переложила тесто, прижала к стенкам, обрезала лишнее по краям. Вилкой наколола дно в нескольких местах, чтобы не вздувалось.

Вылила варенье, разровняла ложкой. Из оставшегося теста раскатала тонкие полоски и выложила их сверху решёткой — крест-накрест, как учила бабушка, чтобы пирог дышал и начинка была видна в окошках. Края защипнула, смазала всё взбитым яйцом, чтобы румянец был красивым, золотистым.

Пирог стоял на столе, красивый, аккуратный, пахнущий домом и праздником. Элла выдохнула, вытерла пот со лба и огляделась. Кухня была залита лунным светом, мука тонким слоем покрывала столешницу, на руках и на фартуке белели разводы, волосы выбились из-под платка и лезли в глаза. Вид у неё был самый неподобающий.

И в этот момент она почувствовала взгляд.

Медленно, очень медленно, она подняла голову и посмотрела на дверь.

Аррион стоял там. Он стоял молча, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. На муку на её лице, на растрёпанные волосы, на пирог, гордо возвышающийся на столе. В его золотых глазах, освещённых луной, не было гнева. Не было даже обычной холодной отстранённости. Было что-то другое, чему она не могла подобрать названия. Удивление? Любопытство? Или что-то более глубокое, тёплое, только очень-очень хорошо спрятанное?

Элла застыла, прижимая к груди ложку, которой только что смазывала пирог. Сердце колотилось где-то в горле. Слова застряли. Она открыла рот, чтобы сказать хоть что-то, чтобы оправдаться, объяснить, что она не хотела ничего плохого, что она просто...

Но он не дал ей сказать. Он оттолкнулся от косяка, сделал несколько шагов вглубь кухни и остановился рядом с ней, глядя на пирог сверху вниз. Потом перевёл взгляд на печь.

— Огонь, — сказал он тихо. — Ты не справишься одна. Он капризен сегодня.