Адъютант Кутузова. Том 3 - Анджей Б.

«Ну, и трус ты, Довлатов! На поле сражения смельчак, а перед женщиной впал в полный ступор. Таким подходом ты не завоюешь ее сердца, блин!»

* * *

Отчет для Аракчеева составляли втроем, в узкой комнатке канцелярии. Чернила густели в чернильнице, и я, в полголоса диктуя, все время подносил перо к свече, чтоб размягчить.

— … считая необходимым ускорить отправку дополнительного пороха к батареям , — заканчивал я, а Голицын аккуратно выводил каллиграфические буквы, как будто писал прошение государю, а не сухой военный отчет.

Иван Ильич, в свою очередь, вставлял свои комментарии:

— Укажите, что мы выявили утечку сведений, но меры приняты, потому как вражеская сторона получит лишь искаженные данные.

— Может, ложные, а не искаженные? — поправил Голицын.

Иван Ильич согласился.

— Пусть в Министерстве думают, что мы в штаны наложили от страха.

На следующий день отчет был доставлен мной в канцелярию. Аракчеев был у государя, поэтому я его не застал. Зато адъютант передал от него дозволение:

— Его светлость отпускает вас назад в войска. Отчет оставьте мне, я передам его высокопревосходительству. Всего наилучшего, господин поручик.

Я потрясенно уставился на корнета.

И это все? Вот так все просто? Отдал отчет, и кати себе назад, в бога душу? И из-за этого стоило покидать мне войска во время сражения?

Выйдя ошеломленным из здания Арсенала, первым делом поделился с Иваном Ильичем. Тот выслушал и расхохотался:

— А чего ты думал, братец? Сей министр вызывал тебя лишь затем, чтобы показать свою власть перед Михайло Ларионычем. Написал отчет, и гуляй себе дальше.

— Но… но ведь можно ведь было послать его почтой! — возмутился я. — Не срывать с поля битвы сразу трех офицеров.

— Э-э, друг мой Довлатов, тут не все так просто. Сорвав нас троих с места, он, тем самым, дал понять фельдмаршалу, что может в любой момент его обескровить, так сказать. Убрать самых близких. Кто там остался с нашим хозяином? Кайсаров, Резвой? Вот и все, не считая Платова, Багратиона, Давыдова, Ермолова и Раевского. Но те все в войсках. Ермолов хоть и рядом, но не защита от Аракчеева. Признаешь?

— Признаю.

— А раз признаешь, то должен понять, что война, это та же политика. Такие как Зубов и Аракчеев воюют не на фронте, а в тылу, став палки в колеса неугодным себе полководцам.

— Тогда что, Иван Ильич? Выходит, мой отъезд с отчетом был всего лишь предлогом, показать фельдмаршалу, что он полностью в руках Министерства?

— Правильно толкуешь, друг мой. И я, и ты, и Резвой с Кайсаровым, даже Прохор-денщик, все мы близкие к фельдмаршалу, находимся под властью тайной канцелярии. Аракчеев всеми способами пытается ослабить Кутузова, и ты, хм… в числе этих способов.

Что было делать? Под вечер, когда дневной шум столицы начал стихать, а на улицах зажглись первые фонари, мы запрягли коляску. Дорога лежала на запад, к тем линиям обороны, которые мы втроем оставили, отъезжая в столицу.

После Бородина Кутузов не стал отступать, как в истории моих школьных учебников двадцатого века, а укрепился на рубеже между Можайском и Москвой, заранее подготовив редуты. Француз стоял в двадцати верстах западнее, утомленный, но еще опасный. Передовые отряды Давыдова и Платова уже перерезали отдельные линии снабжения, а ночами в стане неприятеля видели странные вспышки света, мои прожекторы, испытанные в деле. В мое отсутствие ими руководил полковник Резвой.

Я ехал молча, слушая цокот копыт, и пальцы сами нащупывали в кармане тяжелую, холодную монету с датой «1813». Пустяк, казалось бы, а как камень в ботинке, мешает забыть об «эффекте бабочки» даже на минуту.

К вечеру следующего дня добрались до ставки. Местечко, выбранное для главной квартиры, выглядело неприметным. Всего пара бревенчатых домов, пара сараев, да сплошные земляные насыпи. На валу у ворот стояла батарея Ермолова, чьи стволы глядели в сторону запада. Михаил Илларионович встретил нас в сыром помещении, где пахло свечным воском и мокрыми шинелями. Недавно здесь прошел дождь. Он сидел за столом, устланным картами, медленно водя пальцем по линии позиций.

— Ну что, соколики мои? — поднял он глаза, — Рад видеть в добром здравии. Как там град Петровский? Полагаю, в министерстве все умнее нас?

Я положил на стол свернутую в трубку копию отчета. Обнялись по-дружески без всяких там китайских церемоний. Никого в избе не было, разве что Прохор как всегда пытался подсунуть хозяину таз с горячей водой. От второго денщика фельдмаршал отказался, помня историю с Нечипором, которого из-за доносов все тому же Аракчееву отправили в темницу. А Прохор бурчал что-то под нос о «проклятом жентельмене Бонапартии, холера его забери…»

— То, что там умнее нас не скажу, Михайло Ларионыч, — ответил Иван Ильич, отхлебывая вина с дороги, — но осторожнее точно не стали. Мы донесли с поручиком все, что нужно, и ровно в тех словах, какие они хотели услышать.

Хозяин прищурил зрячий глаз.

— Значит, с божьей волей половину правды мы оставили при себе?

— Иначе нельзя, ваше сиятельство. Французская разведка слишком близко к столу министров.

Голицын стоял в стороне, не вмешиваясь в разговор двух начальников. Михаил Илларионович, опершись на стол, тяжело поднялся, подошел к окну. Там, за темным горизонтом, были позиции Наполеона, откуда-то и дело доходили слухи о вспышках света и ночных перестрелках.

— Платов давеча взял обоз с сухарями, — произнес он, словно сам себе. — Давыдов гоняет их кавалерии, да все покоя не дает. Но этот корсиканец, помилуй бог, еще стоит и смотрит в нашу сторону. Упрямый черт, право слово.

Повернулся ко мне:

— Гриша, голубчик, мне нужна твоя артиллерия в полной готовности. И… твои новые хитрости со светом. Будем бить не только ядрами, но и страхом с божьей помощью.

И отпустил нас, уставших с дороги.

Ну что? — спросил я себя, укладываясь спать в сенях избы. — С Бородином тебя можно поздравить, товарищ Довлатов, он же мастер-станочник двадцатого века, он же влюбленный в Люцию, и он же порядочный семьянин с оставшейся там, женой и дочуркой. Бородино мы пережили, черт побери. И оно прошло