Адъютант Кутузова. Том 3 - Анджей Б.

К полудню канонада стала редеть. Грохот, еще недавно непрерывный, отзывался короткими, глухими толчками. По оврагам и высотам, в дымных провалах, медленно, упрямо тянулись назад синие колонны. Мы спустились с редутов, и шаг казался непривычно тихим. Под ногами хлюпала грязь, в которой блестели осколки железа, обломки колес и… пустые гильзы от моих петард, уже ставшие частью поля. В штабе стоял тяжелый дух сырой бумаги и свечного воска. Кутузов, откинувшись в кресле, слушал донесения один за другим. У стола с картами стояли Дохтуров и Беннигсен, мрачные, словно боялись поверить в отступление врага.

— Дмитрий Сергеевич, богатырь вы наш русский, вы удержали свой фланг, — поздравил Михаил Илларионович, передавая сверток с приказом. — Ермоловские редуты целы, потери не слишком большие. С божьей волей мы одолели.

Беннигсен поднял на меня глаза:

— Если бы не ваша дьявольская музыка, инженер, я бы сейчас отбивался штыками.

Я едва успел кивнуть, как адъютант подал мне еще два письма. Одно с уже знакомой печатью Аракчеева:

« Явитесь немедленно в Петербург для отчета о применении неуставных средств вооружения. Разъяснения требуются до конца месяца.»

Я поднял глаза, и Кутузов уловил выражение моего лица.

— От него? — спросил он вполголоса.

— От него.

Второй конверт от Люции гласил:

«Проверяйте даже своих. Они идут за вами. Платов знает, как передать. Л.»

Сразу по два письма в один день, от фаворита и от любимой. Давненько такого не было. Что же делать?

В комнате зашуршали бумаги, кто-то уронил карандаш на карту, оставив на ней черную крошку.

— Господа, — сказал Кутузов, переводя взгляд с одного генерала на другого, — враг еще не побежден. А у нас в тылу дела, не менее опасные, чем Мюрат со своей конницей.

Дохтуров кивнул, Беннигсен скривился, будто уже знал, о ком речь. Барклай пожал плечами. Ермолов с Раевским нахмурили брови. Багратиона, Платова и Давыдова не было, они находились в войсках. Я стоял с письмами в кармане и чувствовал, что победа на поле сегодня, это лишь пролог к битве, которая начнется в кабинетах Петербурга.

К вечеру дым легкой синевой тянулся низко, прижимаясь к земле. Пахло гарью, железом и мокрой глиной. Пехота вяло тянула брусья к поврежденным укреплениям, канониры в молчании протирали стволы орудий. Я сидел на бревне у костра, прислонившись спиной к лафету, и перебирал в руках письмо Аракчеева. Его слова, сухие и бездушные, звенели в голове: «Явитесь немедленно…» — да как же, после Бородина, оставить позиции и ехать в Петербург под кнуты его вопросов? Как же, едрит тебя в пень, я оставлю свои образцы прототипов? Еще и эта вторая записка от Люции:

«Проверяйте даже своих. Они идут за вами. Платов знает, как передать.»

— Плохие вести? — Иван Ильич присел рядом, держа в ладонях кружку чая, от которого поднимался слабый пар.

— Вести, которые хуже выстрелов, — ответил я. — На нас смотрят не только французы.

Он тихо хмыкнул, глядя в огонь.

— Платов сейчас недалеко, — сказал он. — Если надо передать чертежи, сделаем это до рассвета. Там, где нет ни Аракчеева, ни его ушей.

Я кивнул.

— Надо, Иван Ильич. Но передадим не все. Пусть кое-что останется у нас.

Вдали, за полем, едва слышно ухнуло орудие: БА-ААМ! — одиночный выстрел, напоминая, что враг еще жив. Тьма сгущалась. Я поднял голову к звездам. Следующая битва будет без пороха и гари, в холодных залах Петербурга, черт побери!

ВЖУ-УУХ! — просвистело что-то в голове. Перезагрузка? Сбой программы? Опять провал памяти?

А-а… чтоб тебя, товарищ Довлатов — сколько ж можно уже?..

Глава 9

Фуух… пронесло. Обморока с потерей сознания не было. Что-то часто стали у меня проявляться такие симптомы. Тело Довлатова стареет? Или подобные метаморфозы с организмом являются побочным эффектом, когда сознание внедряется в чужую сущность? Ладно, придется разбираться потом.

Между тем, пока происходил сбой моего сознания, ночь опустилась на лагерь. Костры дымили в низком тумане, солдаты дремали, лишь редкие часовые мерно прохаживались вдоль брустверов. Подошел Иван Ильич с кожаной сумкой, той самой, куда мы спрятали часть чертежей. Настоящие листы с ключевыми деталями лежали глубже, обмотанные промасленной тканью. Поверх них лежала пачка «ложных» схем, аккуратно расчерченных, но бесполезных для того, кто захочет повторить наши устройства.

— Готов? — спросил он тихо, не будя солдат.

— Пойдем, Иван Ильич, что ж тут поделаешь…

Путь к условленному месту был не прямой. Нам пришлось обходить обозы, задерживаться в тени фур, пока мимо не пройдут патрули, а то и вовсе скрываться в деревьях от возможных лазутчиков.

— Не нравится мне это, — тихо сказал Иван Ильич. — Здесь, в лагере, у Аракчеева руки длиннее, чем в Петербурге.

— Потому и идем ночью, — ответил я. — Платов знает, кого послать. А чужой в темноте не отличит своего от своего.

Вышли к небольшому оврагу за лагерем. Там, под нависающими ветвями, мерцал слабый огонек фонаря. Я присмотрелся: силуэт в бурке, с низко натянутым капюшоном, вроде казак. Когда мы подошли ближе, он кивнул:

— От атамана Платова я, стало быть, господа.

Иван Ильич передал сумку. Тот не стал проверять, просто перекинул ремень через плечо. В этот миг где-то справа раздался хруст ветки. Мы замерли.

— Свой? — рыкнул казак в темноту.

В ответ тишина. Потом шаги, быстрые, уходящие. Я уже собрался бежать наперерез, но казак удержал меня за локоть.

— Не стоит, господин поручик. Тот, кто видел нас, все равно не подойдет близко. А если подойдет, то не успеет уйти.

Повернулся и исчез в тумане, растворившись, будто его и не было. Мы с Иваном Ильичом стояли, слушая, как вдалеке кричит ночная птица.

— Все, — сказал я наконец. — Теперь будем ждать или вести от Платова,