Адъютант Кутузова. Том 3 - Анджей Б.

« Держусь, Михайло Ларионович. Никто, как бог!»

Шевардинский редут уже несколько раз переходил из рук в руки.

Сомнений не оставалось: Наполеон постепенно начинал вводить в бой крупные силы. Но это еще была не вся его армия, а лишь авангардные полки Мюрата, Нея, Даву.

— Ваша светлость, у Горчакова всего одиннадцать тыщ сабель, а у французов в несколько раз больше. Пора отходить, — посоветовал кто-то из штабных.

— Я те отойду, мил-человек! — сразу подобрался мой хозяин. — Я те щас так отойду, што будешь отходить до самой могилы, братец.

Подозвал Кайсарова, велел написать Багратиону приказ свернуть от Шевардина к Семеновской слободе. Небо затянули низкие тучи. Шевардинское зарево пылало зловеще. На лугу горели стога сена. Редут в Шевардине так и не был взят французами. На правом фланге Ермолов с Дохтуровым стояли у батарей, и видел в бинокль, как Ермолов лично проверяет затворы с прицелами, а Дохтуров переговаривается с офицерами. В центре Раевский и Воронцов держали редуты, напоминая крепость в крепости. К ним вела дорога, которую французы пытались отчаянно взять.

Чуть подальше стоял Барклай со своими полками. Они были разными и по духу и по облачению. Одни пестрили знаменами, другие ощетинились штыками со всевозможными вымпелами. Михаил Илларионович, опершись на трость, следил за движением. Ему не нужно было кричать, ведь его присутствие само по себе было приказом.

Французы снова надвинулись. Мюрат с кавалерией, роскошный как парадный портрет, вклинился сбоку. Даву и Нея я видел в бинокль на склоне напротив, там, где мерцали белые и синие мундиры, слышался гул барабанов и ритмичный звон металла.

Иван Ильич подготовил все: батареи с новыми затворами, скорострельные гаубицы, прожекторы с усиленными отражателями, которые теперь могли бить светом не только в лицо врагу, но и через густой дым. Даже легкие переносные «огненные трубы» — предшественники того, что когда-нибудь в моем времени назовут минометами полевого действия, — стояли готовые к работе.

— Начали… — выдохнул я, поднося бинокль к глазам.

Первые ряды французов шли уверенно, барабаны били ритмично, штыки сверкали, как ледяные иглы. Но стоило им приблизиться к линии наших батарей, как Ермолов с той стороны отдал короткий, резкий приказ. В тот же миг артиллерия ожила, выплеснув оглушающий огонь сквозь утренний дым. Казалось, само небо упало на шапки французов. Колонны замерли на секунду, но этого хватило для перезарядки моих новых затворов.

— Огонь! — рявкнул Кайсаров.

Скорострельные орудия взревели, плюнув ядрами и картечью так густо, что пространство перед редутами превратилось в мясорубку. Я видел, как их строй ломался, как офицеры пытались восстановить порядок, крича сквозь грохот. Испепеляющий жар и ядра делали свое дело, каждый шаг вперед оборачивался падением лицом в грязь. Слева Багратион, заметив заминку противника, промчался с кавалерией в облет. Конные гусары выскочили из-за ложбины, налетели сбоку, как тень, и исчезли обратно, оставив после себя десятки поверженных пехотинцев.

Но французы не сдавались, все только начиналось. Главные силы Наполеона еще не вступили, как следует, в бой. Эти первые вылазки носили, скорее, местный характер, чем глобальный. Настоящая бойня сражения была еще впереди. И как бы в подтверждение этому, вдалеке, за дымом, я заметил движение. К линии атаки приближались свежие части под командованием Нея. Это уже была не проба сил, это был полноценный удар, за которым последует новый, а потом и еще, и еще, пока кто-то не падет первым.

Ней ворвался в центр, как бешеный шторм. Части двигались не в плотной колонне, а растянутыми волнами, чтобы избежать прямого огня, — умный ход для того, кто знал, что его ждет впереди. Но мы тоже не собирались играть по правилам прошлого века. Раевский, стоя у орудий, выглядел как статуя из гранита, которой природа зачем-то подарила голос:

— Не стрелять, пока не подойдут ближе! — рявкнул он так, что даже у меня издалека едва не заложило уши.

Французы сокращали дистанцию. Пули стрелков уже стригли траву, а ядра из их батарей вырывали куски земли. И вот когда до редута оставалось не больше двух сотен шагов, Раевский повернулся ко мне:

— Пора, господин прапорщик. Покажи им свое чудо.

Я дал сигнал.

Из-за бруствера выдвинулись короткие, толстоствольные конструкции, мои «залповые установки». Каждая могла выпустить целый веер зажигательных гранат за несколько секунд. Мы в шутку называли их «органами дьявола», хотя по сути это был прототип будущей многоствольной артиллерии.

ВЖУ-УУХХ!

Первый залп осветил поле так, будто грянула еще одна заря. В небо взметнулись дымные шлейфы, а через миг перед французами разорвалась стена огня и металлических осколков. Крики, рваные силуэты, беспорядок, весь строй рассыпался, как лед под кувалдой. Ней, вместо того чтобы отступить, поднял саблю и кинулся вперед сам, пытаясь личным примером увлечь солдат. Новый залп встретил их еще на полпути. Это было не сражение, это была мясорубка, в которую они угодили, даже не понимая, что именно против них применили.

Раевский, не моргнув, приказал перезарядить.

— Еще сыграем для них, ребята. Музыка им понравилась.

Вдалеке, сквозь дым и грохот, я заметил в бинокль, как сам Наполеон подъехал ближе к линии атаки, заслонив глаза рукой, будто хотел получше рассмотреть, что именно рвет его центр. Пока редут Раевского гремел как кузница у черта на куличках, на правом фланге Платов со своими казаками действовал в своем излюбленном стиле. Казаки внезапно выскакивали из-за рощицы, пронзительно визжали, будто сами себя лупят, и тут же исчезали, оставив после себя перепуганных драгун, которые еще секунду назад думали, что они охотятся, а оказалось, что их самих обложили. Иван Ильич тем временем уже скакал вдоль линии, передавая команды, но, по правде сказать, больше следил, чтобы мой «секретный арсенал» не попал в руки французов. Его голос пробивался сквозь грохот, и я видел, как даже бывалые артиллеристы невольно выпрямлялись, когда он орал:

— Не дать им даже думать, что мы устанем! А ну-ка, все вместе, братцы!

— Ур-ра-аа!

— За Кутузова!

— За рассею-матушку!

В центре, у ставки, картина была почти театральная. Михаил Илларионович сидел в кресле, будто не Бородино вокруг, а летний вечер на даче. Тут в кадр врывается мой денщик Прохор с дымящимся тазом:

— Ваше сиятельство, пора бы ножки отпарить, чтоб не пухли, — заявляет он так серьезно, будто речь