1910-я параллель: Охотники на попаданцев - Игорь Валерьевич Осипов

— Я тебе её с утра дал. На листке.

— А-а-а, понятно. А можно ещё одну. Я ту в комнате на гвозд прибил к стене.

— Евгений Тимофеевич, — произнёс барон, подхватив свою трость, — пойдёмте. Сгораю от нетерпения узреть ваших барышень.

Я поглядел на свой остывший кофе и пошёл вслед за невысоким бароном, дивясь, откуда в нём, в его пятьдесят, столько задору, как у молодого. Кабинет я не закрыл, лишь на мгновение остановился, дабы подвинуть язычок устройства для опечатывания. Это значило, что меня нет.

Взгляд скользнул по ещё нескольким дверям, находившимся на этаже. Жилая комната, умывальник с санузлом и кладовая. Всё это было моим, так как жил я и работал практически тут же.

По лестнице я пробежал, весьма скоро оказавшись в зале, где барону уже поставили стул, и он восседал на нём, ожидая гостий.

Вскоре дверь открылась, и в помещение вошли две девушки. Они старались не глядеть друг на друга, словно всем видом показывая, что не вместе. И обе прятали красные словно от слёз глаза…

* * *

Настя сидела за столом.

— Вот, куды ты вырядилась? — ворчала мать, доставая ухватом из печи горшок со щами. Она поставила его на стол, накрывая тот скатертью только по праздникам или иным важным случаям. — Нет, ну куды вырядилась? Вот так тебя и ждут там. Этот господин только поматросит тебя да бросит наигравшись. Знаю я этих господ. Вон, Люська Мышкина тоже в дом одним устроилась горничной. Сильничали! Насилу сбёгла.

Настя сидела на краю лавки, теребя край передника в пальцах. Ей было страшно уходить из дома, но и быть здесь тоже не хотелось. Всё решают без неё. И дразнят без конца, сколько ни огрызайся. Настька — рыжая-замухрыжая. Настька дурочка-дочурочка. Надоело это. А тот господин так непривычно, мол, сударыня, вам не пристало в грязи сидеть. Не то, что пацаны деревенские, которые только и могут, что за косу дернуть.

— Хватит, — негромко буркнул отец, потянувшись за куском свежего хлеба, — ты эту Люську уже пять лет вспоминаешь.

— А и чё? — снова загоношилась мать, доставая с полки глиняные глубокие чеплашки для похлёбки. — Даже если не сильничать, то всё одно. Куда ей в государеву службу? Она ж дура дурой. Ничего не умеет. Все насмехаться над ней будут. А на неё вон, Андрюшка Колодков поглядывает. Ещё годик, и замуж. Чем не пара. Умный, работящий.

— Андрюха тот ещё обормот, — ответил ей отец, — его розгами почаще надо.

Настя слушала это, вяло потянувшись за корочкой хлеба. Есть ей совершенно не хотелось, но и сидеть просто так не могла. В обычное время она бы ершилась и огрызалась, привычная к издёвкам, но не унывающая, знающа, что может прийти в стайку, сесть под боком у Гнедыша и долго ему рассказывать о том, что думает. И пусть конь не понимал ни слова, но и не осуждал, лишь требовал сладкую морковку.

И всё же ей было страшно. Вдруг этот господин из тайной канцелярии её для чего непотребного использует. Нет, не снасильничает, как мать твердила, а посадит на цепь и будет, как карликов в цирке, всем показывать, мол, настоящая живая ведьма, за копейку можете пощупать.

— Что не ешь? — спросила мать, утерев передником раскрасневшиеся руки, и сев за стол.

— Не хочу, — буркнула Настя.

Глаза её против воли пробежались по побеленному потолку и таким же побеленным стенам из круглого бруса, по многочисленным полкам с поцарапанной утварью, по крашенному голубым подоконнику с больши́м горошком на нём, по кирпичной печи в полкухни с её копчёным заслоном, и отгороженным занавеской уголком с корытами, по потёртым сундукам с барахлом, по большому медному самовару. Самовар немного помутнел от времени, и мать всё время ворчала на девушку, что та никак его не начистит до блеска.

— Это что, вашему благородию уже и с простым народом есть зазорно? Вот угораздило же. Из пяти дочерей самая дурная и выжила.

— Мама! — подскочила на месте Настя.

— Что мама⁈ — съехидничала мать, зло сверля дочку взглядом. — Это не я из отчего дома сбегаю.

— Надоело! Нету сестёр! Нету! И я не хочу, как ты, всю жизь торговать на базаре! И замуж не хочу за того, на кого пальцем вы с отцом укажете! Не хочу!

Настя бросилась к двери, чувствуя, как на глазах наворачиваются слёзы. Ей было страшно, но ещё страшнее сейчас вернуться. Они потом всю жизнь будут тыкать пальцем и говорить, что дочка никчёмная и дурная. Что мать всегда права. Лучше в омут с головой. Лучше на посмешище к господину из тайной канцелярии.

— Стой, дура! — закричал вслед отец, но пальцы девушки схватили рваное серое пальто, висевшее в сенях. Она уцепила за шнурки новые мамкины сапожки и, не помня себя, помчалась на скотный двор.

— Стой, окаянная! — орала мать.

Настя не разбирала дороги из-за катящихся градом слёз, растирая их рукавом по лицу, ноги сами несли её. А там стоял Гнедыш, которого отец снарядил по верховому, когда за реку ездил, и не успел с оного снять седло, опять ссылаясь на головную боль, хотя вернулся нетрезвым. Девушка бросила перед седлом поперёк холки коня пальто и связанные шнурками сапоги, а сама быстро открыла ворота и ловко вскочила в седло на мужской лад, продев босые ноги в стремена.

— Стой, дура!

Девушка не слышала, лишь покрепче перехватила поводья и ударила в бок скакуну.

— Но, Гнедыш, но!

* * *

Выпускной банкет прошёл каким-то мало запоминающимся для Анны. Сначала строгая напутственная речь графини, потом пошёл черёд преподавателей. Учитель словесности, долго и чувственно излагал свои чаяния о предстоящей жизни, окосевши от выпивки и бросая влюблённые взгляды на кураторшу группы. Та растеклась на стуле, как утка в гнезде, часто махая веером, и глупо хихикая. Батюшка прочитал молитву. Дали слово одной из «перфеток» — отличниц.

На стол была подана печёная курица, которая была вкуснее того куска варёного мяса или рыбы, прозванной мертвечиной за отвратительный вкус, что ежедневно давали на обед. Картошин лежало в тарелке вдвое больше обыденного. Было по одному пирожному с суфле, а ещё бокал вина, пусть разбавленного до неприличия, зато настоящего. Конечно, у девушек из знатных семей и