Янтч - Майлз Нортон

Дверь распахнулась, ворвалась знакомая тень. Рик ахнул – коротко, сдавленно, как будто его самого ударили в грудь. Но это был не крик страха. Это был звук предельной, щемящей надежды.

«Мама!» – не вырвалось, а выдохнулось из него, превратившись в облачко пара на ледяном воздухе квартиры.

Он не просто ждал объятий. Он уже почувствовал их – воображаемое тепло разлилось по его заледеневшей спине. Его пальцы, сжимавшие мокрую простыню, разжались сами собой, готовые обвить ее шею. Всё его существо, всё это время сжатое в один сплошной комок страха, теперь расправлялось, тянулось к ней, как растение к солнцу. Еще секунда – и ее руки снимут этот ужас. Еще секунда – и он будет в безопасности.

В глазах Руби что-то перемкнуло. Она рванула вперед, выхватывая со стула детскую скакалку – ту самую, с которой Рик так весело играл вчера во дворе.

И вот ее руки взметнулись. Не для объятия.

Что-то тонкое и жесткое, с визгом разрезая воздух, обожгло его спину. Сначала была не боль. Сначала – абсолютная, вселенская пустота. Тот мир, где мамины руки несут спасение, с треском рассыпался, как стеклянный шар.

Только потом, с долгой задержкой, в мозг ворвалась боль. Острая, жгучая, чужая. Но она была ничто по сравнению с другим ударом – тем, что пришел изнутри. Ударом от осознания: эти руки, которые должны защищать, причиняют боль. Этот взгляд, в котором он искал любовь, был пуст. С каждым ударом в его сознании рушилось что-то важное. Он свернулся калачиком, но скакалка находила новые места – бедра, плечи. Однажды она свистнула у виска, оставив кровавую ниточку. Сквозь боль он видел мамино лицо – искаженное не злобой, а чем-то более страшным: абсолютной, всепоглощающей усталостью. И это ранило больше, чем пластиковые ручки скакалки.

Когда это закончилось, Рик лежал в углу, прижимая к груди колени, и понимал страшную истину: физическая боль не заглушает душевную. Она лишь подменяет один ужас другим. Он всё так же боялся одиночества, но теперь еще больше – не застать тот момент, когда дверь откроется, и в квартиру войдет мама. Потому что самые близкие люди, оказывается, могут причинять самую невыносимую боль. А слезы, которые продолжали капать на пол – кап… кап… кап – были слезами не только от боли, но и от непонятого вопроса: «Разве так встречают тех, по кому скучали?»

Запах стоял невыносимый – едкая смесь детской мочи, пота и чего-то металлического, что заставляло ноздри Джона непроизвольно сжиматься. Он мог различать каждую слезинку на лице Рика, видел, как они смешиваются с соплями и слюной в одну мерзкую жижу. Слышал каждый всхлип, каждый прерывистый вдох, каждый стон, вырывающийся из перекошенного в гримасе боли рта.

Но Руби… Руби была немой. Ее рот кривился в беззвучном крике, вены на шее набухли от напряжения, а руки продолжали методично подниматься и опускаться. Будто кто-то вырвал звук из этой сцены, оставив только визуальный кошмар – немое кино ужасов, где в главной роли был ребенок, которого разрывают на части не чужие люди, а самый родной человек.

Джон попытался сделать шаг, но его ноги оказались вросшими в пол. Он хотел закричать, но голос застрял где-то в горле, превратившись в комок ледяной ваты.

Единственное, что он мог – это наблюдать, как с каждым ударом из Рика выбивают что-то важное, что-то невосполнимое. И понимать, что этот момент навсегда останется в его памяти таким же четким, каким был сейчас – с запахом страха, вкусом крови на языке и абсолютной, всепоглощающей тишиной там, где должны быть крики.

– Прекрати… – Джону удалось прокричать.

В этот момент всё рассеялось – Рик, Руби и старая квартира, в которой Джон помнил каждый уголок. Осталась лишь пустота и пол из воды.

Джон сидел на этом полу и обнимал колени. В этот момент сзади кто-то положил ему руку на плечо… И резко развернул на месте. Перед ним был Рик.

– Это мой любимый момент. Джон такой… (пауза) запоминающийся, да? – прошипел Рик.

– А ты прервал его… переходя на звериный крик, – завопил Рик.

– Хорошо, Джон. Не страшно. Давай вспомним что-нибудь еще…

Темнота за окном была густой, как смола, проглатывала последние отблески уличных фонарей. Руби, прижав сигарету к потрескавшимся губам, вдыхала дым, будто пыталась им заполнить пустоту внутри. Пепел падал на подоконник, оставляя серые следы – отметины времени, которое текло слишком медленно. Где-то там, в этой ночи, был Тэд. Без телефона, без связи, без возможности узнать – жив ли он еще или уже стал очередной сводкой в вечерних новостях. Руби знала, что он влип во что-то грязное, чувствовала это каждой клеточкой, но предпочитала верить его невнятным отговоркам. Мысли, как крысы, грызли сознание, но она глушила их очередной затяжкой, превращая тревогу в пепел.

В это время Рик, прижавшись спиной к двери, сооружал баррикаду. Чистые, пахнущие мылом простыни, которые мама так старательно гладила, теперь летели на пол, образуя жалкий заслон. Его маленькие руки дрожали – он знал, какая Руби возвращается, когда курит у окна молча и слишком долго. Дверь скрипнула, и баррикада рухнула, как карточный домик. Гора белья – все эти выстиранные в ледяной воде, выглаженные с безумной тщательностью вещи – теперь валялась на грязном полу. Руби замерла на пороге, и Рик увидел, как по ее лицу пробежала тень. Не боль, не разочарование – чистая, неразбавленная ярость. Ее пальцы, покрасневшие от порошка, сжались в кулаки.

Рик уже был под кроватью, свернувшись в клубок, но дрожь выдавала его с головой. Он зажмурился, стараясь дышать тише, но сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь дом. «Я опять все испортил», – пронеслось в голове. Где-то рядом шлепнули капли – то ли с потолка, то ли это были мамины слезы. Но когда дверь захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба, он понял: это были не слезы. Это было затишье перед бурей.

Оставшись один, Рик прижался щекой к полу. Дерево было холодным и шершавым, но он не шевелился, будто надеясь, что если лежать совсем тихо, то, может быть, мир вокруг перестанет рушиться. А где-то за стеной слышалось шарканье тапочек – Руби ходила по квартире, и каждый ее шаг отдавался в его груди тупой болью. Он снова всё испортил. Снова был плохим. Снова заслужил только тишину и хлопок двери.

– Нравится, Джон? Нравится то, что ты видишь? – голос