Хозяин Волшебной Лавки - Юрий Розин

Я одобрительно кивнул. Такая честность встречалась не так уж часто — ни в этом мире, ни в прежнем.

— Если я соглашусь помочь, — сказал я, — мне нужно будет увидеть картину.

— Я могу вас отвести. Квартира рядом, двадцать минут на извозчике. Только… — Он замялся. — Только я бы предпочёл сам туда не входить, если можно.

— Можно. Но сначала мне нужно кое-что обсудить с моей сотрудницей. Подождите нас в кафе дальше по улице. Пирожки у них достойные, а горький вполне приличный.

Котов кивнул, с заметным облегчением поднялся и вышел.

Колокольчик звякнул за ним, и в лавке стало тихо.

— Ну? — Ася повернулась ко мне.

[Спонтанный артефакт. Я уже говорила. Милый, это по части Аси — скажи ей.]

— Лавка считает, что это спонтанный артефакт, — передал я. — И что это по твоей части.

Ася прищурилась.

— Спонтанный? Хм. — Она побарабанила пальцами по прилавку. — Это бы многое объяснило. Картину писали с живого человека, в ситуации, которая была для художника важна. Если Курилин вложил в неё достаточно…

— Достаточно чего?

— Чувства. Намерения. Привязанности. Спонтанные артефакты появляются не от заклинаний, а от крайне важных для создателя событий. Он мог и не знать, что делает. Просто рисовал, а магия сцепилась с краской.

[Именно так. У таких предметов нет заранее заданных правил, нет встроенных ограничений. Они работают на том, что вложил создатель. И ещё — у них бывает частичка его Эго. Обрывок воли.]

Я пересказал Асе слова Лавки. Колдунья кивнула.

— Поэтому обыватели и принимают такие вещи за проклятые. Потому что они ведут себя как живые, — задумчиво проговорила она.

— Но это не проклятие?

— Нет. — Ася уверенно покачала головой. — Проклятый предмет ни за что не стал бы спокойно висеть в кабинете столько лет. Они действуют сразу на первого, кто к ним прикоснётся. А даже если допустить, что он дремал и активировался только вчера, проклятый артефакт ни за что не выпустил бы Котова из квартиры живым. Он бы его заблокировал, отравил, задушил шторами, да что угодно. Но Котов вышел невредимым. Значит, это не проклятие.

Меня в этом рассуждении устраивало всё, кроме упоминания удушения шторами. Асе явно нравилось нагнетать.

— Хорошо. Тогда вопрос: что её запустило? — проговорил я.

— Ты же сам слышал, — пожала плечами Ася. — Котов пригласил оценщика, говорил, что продаёт картину. Если она несёт в себе частичку Эго создателя или модели — ей это не понравилось.

[Согласна. Триггер — известие о продаже. Картине это пришлось не по нраву.]

Картине не по нраву. Я поймал себя на том, что мне эта формулировка не кажется странной. Хотя неделю назад показалась бы. Но после разговоров с живым зданием планка абсурда поднялась очень высоко.

По сути, самым простым вариантом было оставить все как есть. Если картина не хотела, чтобы ее продавали, можно было сказать Котову этого не делать. Но тогда ни он, ни мы бы ничего не получили.

К тому же…

— А если ее не трогать, она вернется в спячку? — спросил я.

— Вряд ли, — сразу ответила Ася. — Если сознание в картине пробудилось и получило стимул, оно будет развиваться. Сегодня она двигает глазами и роняет чернильницы. Через неделю может начать швырять мебель. Или еще что похуже.

[Силу спонтанных артефактов невозможно предсказать. Она может ограничиться чернильницами, а может в итоге начать крутить головы.]

— Лавка говорит, что в теории она может начать напрямую убивать, — объяснил я колдунье.

— Именно, — кивнула Ася. — И мораль у таких сущностей условная. Картина может продолжать считать его семьей, а может решить, что раз он хотел её продать — он предатель. И наказать его.

— Надо идти смотреть, — сказал я.

— Согласна.

— Идём.

Втроем: Я, Ася и Лавка, наблюдающая через часы, вышли на улицу.

Котов ждал нас в знакомом кафе за столиком у окна. Перед ним стояла чашка горького, к которому он, судя по уровню жидкости, даже не притронулся.

— Вы согласны? — спросил он, когда мы подошли.

— Мы посмотрим на картину. Дальше будем действовать по обстоятельствам. — Я не стал обещать того, чего пока не мог гарантировать. — Расскажите мне про вашу бабушку, пока мы едем.

Мы вышли и поймали извозчика — повозку без лошади, из тех, что двигались сами, негромко гудя. Водитель — плотный усатый мужик в кожаном фартуке — выслушал адрес, дёрнул рычаг, и повозка тронулась.

Котов сидел напротив, комкая в руках свою шляпу.

— Бабушку звали Елизавета, — начал он. — Она была… ну, красивая женщина. Я видел портреты, помимо картины. Дед женился на ней, когда ей было двадцать два. Картину заказал ещё до свадьбы.

— Хорошо, а тот художник, про которого вы рассказывали, Курилин. Он был магом? — уточнил я.

— Нет, обычный человек. Художник. Талантливый, говорят. Рисовал портреты на заказ, потом уехал из Грозова. Больше я о нём ничего не знаю.

Обычный человек, который вложил в портрет достаточно чувства, чтобы создать спонтанный артефакт. Это говорило либо об исключительном таланте, либо об исключительной привязанности к модели.

Повозка свернула на широкую улицу, мощёную серым камнем. Фонари здесь были начищенные, медные, дома — четырёхэтажные, с лепниной. Район побогаче нашего.

— Вот, — сказал Котов, когда повозка остановилась у дома с белым фасадом и чугунным балконом на третьем этаже. — Нам сюда.

Он вышел, поднялся по ступеням к парадной, достал ключи. Открыл. Но на пороге остановился.

— Я… подожду у консьержа, если не возражаете. Вот ключи от квартиры, третий этаж, номер восемь. Кабинет — по коридору до конца, последняя дверь налево. Вы там сразу поймёте.

— Не возражаю, — сказал я. — Ася?

— Готова, — кивнула она.

Мы поднялись по ступенькам, я открыл прекрасно смазанный замок, мы вошли.

Квартира Котова пахла хорошим деревом, мастикой и застоявшимся ужасом. Не буквально, поскольку запах был нормальный, обжитой, тёплый. Но ощущение было то самое, когда входишь в помещение, из которого люди ушли в спешке. Стул у вешалки стоял криво, на полу у порога валялась перчатка, зеркало в прихожей слегка перекосилось.

— Атмосферно, —