Хозяин Волшебной Лавки - Юрий Розин

большой — на холсте размером чуть меньше метра в высоту. Танцовщица в красном платье, пойманная в середине движения: одна нога на полу, другая — в воздухе, руки — разведены, голова откинута. Платье — тёмно-красное, тяжёлое — летело за ней, как крыло. Фон — размытый, тёплый, золотисто-коричневый.

Работа была хорошая, даже живая. Танцовщица двигалась, хотя стояла на месте. Ткань летела, хотя висела неподвижно. И лицо — размытое, полуотвернувшееся — будто было готово вот-вот повернуться на зрителя.

— Сколько? — спросил я.

Художник поднял голову.

— За танцовщицу? Пятьсот, — спокойно ответил он.

— Триста.

— Четыреста пятьдесят. Это лучшая работа за последний год.

— Триста пятьдесят.

Он посмотрел на меня, на Асю, на мой костюм-тройку. Прикинул что-то в уме.

— Ладно, — согласился он. — Хоть кто-то с глазами.

Я отсчитал деньги. Он завернул картину в грубую бумагу и перевязал бечёвкой. Я взял свёрток под мышку. Надо будет еще купить для нее раму, иначе не дело.

— Мы приехали усмирять буйный артефакт, рассчитывая на награду, а пока только одни убытки, — вздохнула Ася.

— Это только пока.

* * *

Елизавета ждала нас на портрете — в той же позе, но без злости. Когда мы вошли в кабинет, она посмотрела на свёрток в моих руках и вопросительно моргнула.

Я развернул бумагу, прислонил танцовщицу к стене напротив портрета.

Елизавета посмотрела на танцовщицу. Потом перевела взгляд на меня и улыбнулась. Той же широкой, открытой улыбкой, что и раньше.

Одно моргание.

— Годится? — спросила Ася, доставая из сумки свечи.

— Точно годится, — подтвердил я.

Ася работала быстро. Расставила звериные черепа, зажгла свечи, чуть подправила контур по каким-то одной ей известным принципам. Медная проволока легла дугой от холста к холсту. Травы зашипели, когда Ася поднесла к ним огонь.

Я стоял у двери, не мешая. Ася бормотала что-то на языке, которого я не знал. Свечи горели ровно, пламя не дрожало. Черепа на полу начали слабо светиться.

Между двумя картинами повис тонкий серебристый мост. Ниточка, соединившая два холста.

Елизавета на портрете повернулась в три четверти, на ее лицо вернулась легкая полуулыбка. Картина умирала, лишалась магии. А вот танцовщица, наоборот, дрогнула и будто бы шевельнула рукой.

Все длилось секунд пять — и закончилось. Свечи погасли разом. Черепа перестали светиться. Ася выдохнула и опустила руки.

На портрете Елизаветы осталось лицо молодой женщины — спокойное, неподвижное, нарисованное. Обычная картина. Ничего живого.

А вот танцовщица…

Я присмотрелся. Ничего не изменилось вроде бы. Та же поза, то же красное платье, тот же золотистый фон. Но мне показалось, что выражение на размытом лице стало чуть другим.

[Получилось. Ася молодец.]

— Лавка говорит, что ты молодец. И я с ней полностью согласен, — похвалил я девушку.

Ася, собиравшая свечи, замерла на секунду. Потом продолжила убирать ритуальные принадлежности, молча, но я заметил, как кончики ушей у неё порозовели.

[Когда она пыталась подчинить меня, у неё выходило неуклюже не потому что она плохая колдунья, а потому что я сопротивлялась. Вообще-то она очень талантливая.]

* * *

Котов сидел в каморке у управдома, на первом этаже, за маленьким столом с самоваром. Управдом — хмурый старик с бакенбардами — косился на него неодобрительно, но терпел его присутствие.

Когда мы спустились, Котов вскочил.

— Ну? Получилось⁈ — нетерпеливо начал он.

— Всё в порядке, — сказал я. — Картина спокойна. Можете возвращаться в квартиру, привозить семью, жить как раньше. Продавайте без опасений — покупателю ничего не грозит.

Котов посмотрел на меня, на Асю, на свёрток в моих руках. Лицо у него дёрнулось и вдруг он схватил мою свободную руку обеими ладонями и затряс.

— Спасибо! Спасибо, Пётр Алексеевич! Вы… я даже не знаю, как… Сколько я вам должен? — затараторил он.

Я аккуратно высвободил руку.

— Реагенты, которые использовала моя помощница, стоят денег. Ася, сколько?

Картину я решил не учитывать. Ася прикинула.

— Свечи, мел, проводник, травы… рублей сто двадцать. Черепа я не считаю, они многоразовые, — ответила она.

— Сто двадцать рублей за реагенты, — повторил я. — В остальном — сумма на вашей совести, Семён Аркадьевич. Я не назначаю цену за такие вещи. Кто-то платит щедро, кто-то — нет. Люди разные.

Котов помолчал. Он был из тех, кто считает деньги, это было видно, но также было видно, что он из тех, кто живет и платит по совести. Собственно, поэтому я так и сказал.

— Я обещаю вам половину, — сказал он наконец. — Половину от того, что получу за картину.

— Договорились, — кивнул я.

Мы пожали руки. Котов полез в карман, достал портмоне, отсчитал сто двадцать рублей за реагенты и ещё пять сотен сверху — «за то, что вам пришлось закрыть лавку и потерять клиентов». Я не стал отказываться. Деньги были нужны.

На улице Ася посмотрела на меня сбоку.

— А если он продаст ее за за шестьдесят тысяч, а тебе скажет, что продал за двадцать?

— Значит мы получим десять тысяч, — пожал я плечами. — Но не думаю, что он обманет. А будь по нему понятно, что он — гнилой человек, я бы точно потребовал оплату сразу. К тому же мы получили артефакт. — Я приподнял свёрток.

Ася подумала.

— Ладно, — сказала она. — С этой стороны — логично.

Мы отправились обратно в Лавку, и достаточно быстро добрались до нее.

Она встретила нас тишиной и запахом нагретого дерева.

Я развернул картину, снял бумагу, осмотрел. Танцовщица в красном платье стояла в своей позе. Ничего необычного.

Повесил её на стену — справа от входа, на свободный крюк между двумя полками. Потом куплю раму, но пока хотелось увидеть, как она будет смотреться.

И как только я отошел, чтобы оценить композицию, танцовщица на картине сделала изящный пируэт.

Быстрый, лёгкий, на одной ноге — красное платье взметнулось, размытое лицо мелькнуло анфас, профиль, анфас — и замерла. В той же позе. С тем же выражением. Только чуть повернувшись в другую сторону.

Ася сдавленно охнула.

— Добро пожаловать, Елизавета, — сказал я.

[Ох. Милый. Какая же она сильная.]

— Сильная?

[Очень. Она отдаёт мне энергию прямо сейчас, и это настоящий пир. Если бы она полностью пробудилась и осталась злой… Да, она действительно могла бы