Хозяин Волшебной Лавки - Юрий Розин

— Не нагнетай.

Мы прошли по коридору. Паркет скрипел под ногами. На стенах висели гравюры в тонких рамах: виды Грозова, пара пейзажей, карта чего-то морского. Ничего необычного.

[Я не смогу помочь через часы. Будьте осторожны.]

— Лавка просит быть осторожнее, — тихо сказал я Асе.

— А я и так осторожна, — фыркнула она.

Последняя дверь налево. Тёмное дерево, латунная ручка. Дверь была приоткрыта, ровно на ширину ладони.

Я толкнул её.

Кабинет был небольшой. Письменный стол у окна — массивный, дубовый, с чернильным пятном во всю столешницу. Два книжных шкафа по бокам. Кресло с потёртыми подлокотниками. Шторы были тёмно-зелёные, наполовину задёрнутые.

Картина висела на стене напротив входа.

Портрет молодой женщины. Поясной, в лёгком платье, с тёмными волосами, уложенными высоко. Фон был размытый, нейтральный, что-то зеленоватое: то ли сад, то ли парк.

В целом работа была хорошая. Курилин знал анатомию, умел передать ткань, свет ловил грамотно, но на самом деле ничего сверхъестественного, если бы не лицо.

Его он написал с тем старанием, которое выходило за рамки профессионального мастерства. Лицо Елизаветы было живым. Не в магическом смысле — пока — а в художественном. Так пишут человека, которого видят не глазами, а чем-то поглубже.

И прямо сейчас это лицо смотрело на нас.

Глаза на портрете — тёмные, с тяжёлыми веками — были развёрнуты к двери. Губы сжаты. Брови чуть сведены. Я сделал шаг вправо. Глаза на картине двинулись за мной.

— Впечатляет, — тихо сказал я.

— Всё как мы и думали. Это не проклятие, — так же тихо ответила Ася. Но я видел, что ей не по себе. Руки она держала вдоль тела, и кончики пальцев еле заметно светились синим. — Я чувствую остаточный фон маны. Он мягкий, рассеянный. Проклятые предметы фонят иначе — резко, с давлением. Тут ничего такого. Это точно спонтанный артефакт.

[Я чувствую только наличие маны. Пусть Ася опишет мне, что чувствует. Подробнее. Тогда я попробую подсказать что-нибудь.]

— Лавка просит описать, что ты чувствуешь. Подробнее.

Ася подошла поближе к картине, закрыла глаза, повела ладонью по воздуху в полуметре от холста.

— Тёплое. Неровное. Пульсирует медленно, раз в несколько секунд. Привязка к раме, не к холсту. Нет, подожди… К раме и к стене. К комнате. Она привязана к этому месту, — тихо проговорила колдунья.

[Так и есть. Скажи Асе: если она не хочет продажи, и не хочет покидать этих стен, то скорее всего сознание привязано к пространству, не только к материалу. Переместить будет сложнее, чем кажется.]

Я передал.

Ася и Лавка продолжили обмениваться мнениями — я играл роль ретранслятора, озвучивая слова Лавки и слушая ответы Аси. Они обсуждали структуру привязки, характер пульсации, глубину вложения Эго. Для меня половина терминов была тёмным лесом, но я запоминал, потому что рано или поздно всё это мне могло понадобиться.

А пока они препирались о тонкостях, я наблюдал за картиной.

Елизавета следила за нами обоими, но по-разному. На Асю она смотрела с настороженностью: когда Ася поводила ладонью у холста, глаза на портрете сужались. Когда Ася упомянула слово «развоплотить» в контексте одного из теоретических вариантов, губы на портрете нервно дрогнули.

А вот когда Лавка через меня предложила «изолировать сознание внутри рамы барьерным контуром», в глазах Елизаветы мелькнул страх. Настоящий.

— Подождите, — сказал я.

Ася и Лавка замолчали.

— Она нас понимает, — продолжил я.

— Ну конечно понимает, — Ася пожала плечами. — У неё обрывок Эго, она реагирует на стимулы…

— Нет. Она не просто реагирует. Она понимает слова. Конкретные слова.

Ася повернулась к картине. Елизавета хмуро смотрела на неё в ответ.

— Допустим, — медленно сказала Ася. — И что ты предлагаешь?

— Поговорить.

Ася посмотрела на меня так, будто я предложил обсудить погоду с табуреткой.

— Поговорить. С картиной, — вскинула брови она.

— Она понимает речь. Она умеет двигать глазами и лицом. Значит, может отвечать. — Я огляделся, увидел стул у стены, взял, поставил перед картиной и сел. — Елизавета.

Глаза на портрете метнулись ко мне. Удивление — быстрое, короткое.

— Меня зовут Пётр. Мы не хотим вам навредить. Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Если вы согласны разговаривать, моргните один раз. Если нет — два раза, — предложил я.

Тишина.

Ася за моей спиной не дышала.

Елизавета смотрела на меня — пристально, изучающе. Потом очень медленно моргнула. Один раз.

Разговор с портретом — занятие, к которому жизнь меня не готовила. Ни первая, ни вторая. Но я шестьдесят лет провёл за столом, разбирая механизмы, которые не могли объяснить, что с ними не так. Терпение у меня было неиссякаемое.

— Вы понимаете, где находитесь? — начал я.

Моргнула. Да.

— Вы знаете, что вы — картина?

Пауза. Потом — моргнула. Да.

— Вы знаете, кто такой Семён Аркадьевич Котов?

Да.

— Он ваш внук?

Да.

— Вы знаете, что он хочет вас продать?

Два моргания. И губы на портрете сжались так, что побелели — насколько может побелеть масляная краска.

Нет? Она отрицает, что он хочет её продать, или отвечает «нет» на что-то другое? Я переформулировал.

— Вам не нравится, что он хочет вас продать?

Одно моргание — быстрое, злое.

— Потому что вы хотите остаться здесь?

Да.

— С семьёй?

Да.

Я помолчал. За моей спиной Ася тихо придвинула второй стул и села. Я услышал, как она выдохнула.

— Елизавета, вы понимаете, что Семён Аркадьевич не от хорошей жизни продаёт картину? Он к ней привязан. Но ему нужны деньги.

Два моргания. Нет.

Не понимает? Или ей всё равно?

— Вам всё равно, почему он продаёт?

Два моргания. Нет, ей не всё равно.

— Но вы не хотите уходить из дома?

Одно моргание. Решительное.

— Если картину продадут, вы будете… мстить?

Пауза. Долгая. Глаза на портрете двинулись влево — туда, где стояло окно. Елизавета не смотрела на меня. Она думала. Потом — одно моргание. Да.

— Котову тоже?

Снова пауза. Снова моргание.

Мораль у нее была и правда размыта — Ася не ошиблась.

— Елизавета, — сказал я. — Котов — ваш внук. Сын вашего сына. Он вырос с этой картиной. Он ходил мимо неё каждый день. Он продаёт её не по прихоти, а потому что нуждается в деньгах. Если бы мог