Пятиборец 2 - Алим Онербекович Тыналин

Это была та самая бумага, после которой моя жизнь двигалась с места.

Из Сердобска переезжал я просто. Фанерный чемодан, перетянутый ремнем, внутри смена белья, две рубашки, тренировочный костюм, старые кеды на смену новым, мыло в мыльнице, зубной порошок, безопасная бритва, пока не нужная, бумаги в клеенчатой папке, тетрадь под матрасом, снял и сунул в папку, отдельно.

Лыж, рапиры, стрелковой куртки и винтовки в Сердобске у меня не имелось в личной собственности, все казенное, осталось у Крюкова и в ДОСААФ. Книги, два тома Матвеева, что Никитин выдал зимой, и еще один потрепанный учебник анатомии, купленный весной в букинистическом за рубль семьдесят, я связал бечевкой.

Крюков пришел на проводы в спортзал ПТУ за полчаса до моего автобуса. Постоял, посмотрел, как я застегиваю чемодан. Сказал коротко:

— Никитин знает, что делает. Слушай его. Меня забывать не нужно, я с тобой по плану остаюсь работать через него, разбор твоих стартов он мне отправляет почтой. По любому делу можешь писать мне напрямую, сразу отвечу.

— Понял, спасибо вам большое за все.

Он протянул руку. Я пожал. Помнится как полтора года назад я жал руку Крюкова в первый день в спортзале, а сейчас у меня тут последний день. И тоже самое рукопожатие. Между этими движениями уложилось то, чего не было за всю мою прошлую жизнь.

Сенькин Валера, мой сосед по комнате четырнадцать в общаге, ушел из ПТУ еще раньше меня, после второго курса распределился на завод в Сердобск, в инструментальный цех учеником токаря. Мы простились с ним за неделю до моего отъезда, у проходной.

Он подал руку, сказал «не теряйся», я сказал «не потеряюсь», и больше слов не нашлось.

Из Сердобска я выехал утренним автобусом в Пензу двадцать восьмого июня, в четверг. К двум часам был на улице Кирова.

Дом восемь, типовая кирпичная пятиэтажка, с балконами по фасаду, построенная в начале шестидесятых для работников облсовета профсоюзов. Часть второго подъезда отвели под общежитие областного спорткомитета, для иногородних воспитанников ДЮСШ и сборных области.

Внизу у двери звонок с табличкой «Звонок коменданту», под звонком расписание, дежурный по этажу, банный день, выдача белья. Я нажал.

Открыла комендант, женщина лет пятидесяти, в халате поверх платья, с ключами на поясе, с характерным выражением лица. Ясно что она на этом посту уже не первый год, и удивить ее тут уже нечем. Прочла мою бумагу из облспорткомитета и кивнула.

— Громов? Третий этаж, комната двадцать два. Постельное получишь у кастелянши на втором, у нее режим до восемнадцати. Кухня общая на каждом этаже, газовая плита, две конфорки. Ванная одна на этаж, расписание на двери. Курить только во дворе, в подъезде поймаю, двухнедельный наряд по этажу. Понял?

— Понял. Только я не курю.

— Ключ от комнаты один, второй у соседа. Сосед твой Архипов, плавание, восемнадцать лет, второй разряд по плаванию, у нас четвертый сезон. Спокойный, не пьет, по ночам не шумит. Тебе с ним повезло.

— Хорошо.

— Иди.

Комната двадцать два оказалась на третьем этаже, по коридору налево. Дверь без обивки, выкрашенная в светло-зеленый цвет. Ключ повернулся легко.

Внутри комната метров четырнадцати, с одним окном. Две кровати с панцирными сетками, по противоположным стенам, между ними проход.

У каждой кровати тумбочка, у изголовья на стене настенная лампа с зеленым абажуром, не везде такие давали. Два письменных стола под окном, торцами друг к другу, на одном из них стопка учебников по плаванию и тетрадь, на другом пусто.

Шкаф один на двоих, у двери, тоже фанерный, в две створки. На полу серый половик. Окно выходит на завод. Через дорогу высокая красная труба, дымит белым, за трубой виднелись кварталы заводских корпусов, за ними пензенский холмистый горизонт.

На свободной кровати у окна свернутый матрас в синюю полоску, как в общаге ПТУ. На матрасе записка карандашом на тетрадном листе: «Громов. Постельное у кастелянши до 18. Ужин в столовой ДЮСШ до 20. Дима».

Архипова в комнате не было, то ли на тренировке, то ли в столовой. Я разобрал чемодан в тумбочку и на свою половину шкафа.

Книги на стол, в стопку. Тетрадь по пятиборью внутрь тумбочки, в верхний ящик, под чистый платок. Чемодан задвинул под кровать.

К пяти вернулся Архипов.

Дима оказался выше меня на полголовы, плечистый, с короткой стрижкой. В тренировочных штанах, в синей майке с надписью «Динамо-Пенза» на спине.

Волосы влажные, видно что после бассейна. В руке сетка с пустой бутылкой из-под кефира.

Кивнул. Не «привет», не «здорово», а просто спокойный кивок в дверях.

— Громов Алексей.

— Архипов Дима. — Он прошел в комнату и повесил сетку на гвоздь у шкафа. — Все нашел?

— Да, спасибо.

— У кастелянши был?

— Сейчас пойду.

— Иди, пока она не ушла. Я тут разберусь, заварю чая, как придешь, попьем.

Сел за свой стол, открыл учебник. Не спрашивал, откуда я, какой разряд и кто тренер.

Может уже знал от коменданта, а может просто неинтересно. Так и сидел до моего возвращения с постельным, в одиночестве, сам с собой и с книгами.

Когда я вернулся с матрасом, простынями, наволочкой и одеялом, Архипов оторвался от учебника один раз, глянул, как я заправляю кровать, проверил по своему правилу, правильно ли подоткнул углы, ничего не сказал, кивнул и опять опустил глаза. На электроплитке у него уже стоял маленький чайник, шипел и плевался кипятком.

— Чай вскипел. Сахар у меня, бери, не спрашивай. Ложку вон в стакане можешь взять.

— Спасибо.

— У нас тут «спасибо» особо не принято. Бери и все.

Я налил себе чая и сел за свой стол. Архипов тоже налил себе, не поднимая глаз от учебника. Так и пили молча, минут десять.

Через десять минут он закрыл учебник.

— Завтра подъем в шесть. У меня плавание в семь. У тебя у Никитина?

— Манеж. Конкур, в восемь.

— Никитин знает, к каким лошадям тебя не подпускать?

— Конечно знает.

Он опять открыл учебник. Я отнес пустой стакан в общую кухню, вернулся, разделся и лег. Сетка просела, пружины звякнули.

За окном завод гудел тяжелым низким гулом, ночная смена начала работать в прокатном цеху. Где-то на заводе три раза прогудел тепловоз, переставляя вагоны на путях.

Архипов погасил настенную лампу над собой, оставил мою. Я еще лежал минуту, глядя на побеленный потолок, на тонкую трещину, идущую от люстры к углу. Потом погасил и свою.

Глава 10

Пенза