Пятиборец 2 - Алим Онербекович Тыналин

Манеж пензенского облсовета «Динамо», который Никитин получил на лето для своих воспитанников в порядке кооперации между ведомствами, стоял за городом, на берегу Суры, в военном городке. Тот же самый, где осенью семьдесят второго я выступал на Орлике.

Машина ДЮСШ, старый газик с фанерным верхом, забрала нас в полседьмого у общежития. Со мной в кузове сидели трое, двое старшего возраста, видно, давние воспитанники Никитина, и один помладше, лет тринадцати, с круглыми очками, державшийся за поручень обеими руками.

Дорога заняла двадцать минут. Манеж находился в длинном низком здании из бревен на каменном цоколе, еще довоенной постройки, с высокими пыльными окнами и широкими воротами для въезда коновозок.

Снаружи манежа конюшня и левада. В леваде на утренней мокрой траве паслись три-четыре лошади, без седел, в недоуздках.

Внутри манеж сорок на двадцать метров, песчано-опилочный грунт, выровненный с утра граблями, по периметру деревянное ограждение в человеческий рост. На дальнем конце конкурное поле с настоящими крашеными барьерами, сложенными в комплект.

Восемь препятствий, готовые жерди, опоры с зацепами для перекладин, ров с водой, забор-стенка и оксер на разной ширине. Все по правилам, не деревенский выгон с двумя жердями на чурках, какой я знал по Громовке.

Никитин уже был на месте. Стоял у дальней стенки, в той же сером пиджаке поверх клетчатой рубашки, с блокнотом в руке. Рядом конюх ДЮСШ, мужик лет сорока, в стеганке и хромовых сапогах.

— Громов, переоденешься в раздевалке, там же получишь ботинки и бриджи по размеру. Иди.

В раздевалке у конюха мне выдали казенные конкурные бриджи, не совсем по росту, но терпимо, кожаные краги, шлем со шнуровкой и перчатки. Хлыст я взял свой, привезенный из Сердобска.

Когда вышел, Никитин уже стоял у первого денника. Конюх маячил рядом, держал в поводу серую кобылу.

— Зефирка, — сказал Никитин. — Семь лет. Полукровка, орловско-донская. Темперамент по бумаге «нервный». По моему наблюдению за два года и вправду нервная, но честная. Не везет всадника, но и не подведет, если будет уважать. Если будет зажатая рука, то сбросит. А если ровная, то пойдет.

Серая кобыла была высокой, в холке метр семьдесят. Светло-серая в темно-серых яблоках, грива и хвост темные, почти черные.

Шевелила хвостом, отгоняя редких июньских слепней. Голова сухая, со впалыми висками, ноздри тонкие и дрожащие. Косила на меня правым глазом, перебирала задней ногой.

Я подошел не сразу. Постоял в трех шагах, пусть посмотрит, пусть привыкнет к запаху.

Потом подошел ближе, в левую руку взял повод у конюха, правая положил на шею, ниже гривы. Поставил ладонь, медленно продавил мышцу, по кругу, на низком ровном выдохе. Зефирка повернула голову, обнюхала мой рукав и повела ухом.

— Не торопись, — негромко сказал Никитин. — У нее минута на знакомство как минимум. Стой и просто дыши.

Я так и сделал. Через минуту Зефирка опустила голову и перестала перебирать ногой. Я отпустил повод, а конюх перешел к подпруге.

— Сначала шагом по манежу, без барьеров, — сказал Никитин. — Просто пройди по периметру три круга. Я посмотрю, как ты справишься.

Я подвел Зефирку к посадочной тумбе. Шлем зашнуровал плотнее.

Поднялся в седло, левой ногой в стремя, правой через круп, мягко, без рывка, чтобы не дернуть кобылу. Сел, нашел стремена правой ногой, поправил длину под рост.

Подпруга подтянута нормально, я проверил пальцами, указательный и средний проходят между ремнем и боком, как надо. Повод собрал коротко, но без натяжения.

Тронул шенкелем. Зефирка пошла.

Я повел ее по периметру шагом, по большому кругу. Первый круг она ждала команды на каждом шагу, ухо поворачивала назад, прислушивалась.

Я держал повод спокойно, шенкель ровно, корпус прямой, не поддавался ни вперед, ни назад. К концу первого круга она расслабилась и пошла свободнее.

— Рысью, — крикнул Никитин с дальнего угла.

Я выслал ее шенкелем посильнее, пошел рысью, поднялся в стременах, в учебную легкую посадку. Зефирка шла ровно, ритмичной рысью, не сбивалась. Я так и прошел два круга.

— Теперь галопом!

Я послал кобылу в галоп, с правой ноги. Зефирка пошла не сразу, переход вышел неровный, она подбросила круп, попробовала меня на седле, проверяя. Я не отозвался резким движением, держал баланс корпусом, не дергач повод. Через два темпа галоп выровнялся.

Прошел круг. Остановил у дальней стенки, возле Никитина.

Он поглядел на меня снизу вверх.

— Спускайся, чего расселся.

Я спрыгнул. Зефирка стояла, ровно дыша. Никитин подошел ближе, посмотрел сначала на лошадь, потом на меня. На правом рукаве моих бриджей было влажное пятно от ее носа, она ткнулась в меня после спрыгивания.

— Спокойно все. — довольно кивнул Никитин. — Лошадь к тебе пошла. Это хороший знак. Теперь слушай сюда.

— Первое. Когда садился, не дернул повод. Это правильно, многие дергают, я обращаю внимание на это первым. Дальше, на переходе в галоп ты не пустил руку вперед. У тебя кисть стояла, она тебе чуть зажала рот. Зефирка тебе на это двинула крупом вверх, ты почувствовал, хорошо что так. Но только на втором темпе. В следующий раз постарайся почувствовать на первом. И третье. — Никитин помедлил. — Самое главное.

Я молча слушал.

— На стенке, на пятом круге, тебе показалось, что она сейчас закусит удила, ты сразу подобрал повод покороче. Не делай этого. Ты спровоцировал ее на действие, которого еще не было. Она это почувствовала, и так и случилось бы, если бы я не дал команду остановиться. — Никитин посмотрел мне в глаза. — Запомни это, не спеши дергать повод. Жди.

— Понял.

— Ну-ка, повтори, что я сейчас сказал.

— Не дергай повод. Жди.

— Хорошо. — Никитин кивнул. — На сегодня без барьеров. Завтра пойдем с барьерами. Сейчас пройдись с ней десять минут на корде, только потом отдай конюху. После в раздевалку.

Я взял повод. Конюх показал мне на угол, где была корда.

Я отвел Зефирку, пристегнул на длинный повод и провел десять минут, гоняя ее шагом по большому кругу, давая остыть и расслабиться. Она шла спокойно, иногда поглядывала на меня через плечо, перебирала ушами.

Когда я отдавал ее конюху, Зефирка ткнулась мордой мне в плечо. Конюх усмехнулся в усы, ничего не сказал.

К одиннадцати вечера в комнате светила только моя настенная лампа над столом. Архипов спал, повернувшись к стене, натянув одеяло до плеч. Дышал тихо, ровно, как и положено пловцу с поставленным дыханием.

Я сидел за столом. Перед собой положил два листа писчей бумаги, чернильную ручку, флакон синих чернил, в том же флаконе, какой зимой брал у Сенькина в Сердобске. И тетрадь по пятиборью, новую, в коленкоровой обложке,