Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Ага! После операции Сергей даже сдался и принялся обращаться ко мне как к старому приятелю.

Отпираться от его догадок было глупо, да и не хотелось.

— Выдумал, — согласился я. — По-другому ты бы меня к себе не подпустил. Сам понимаешь.

Сергей хмыкнул. И впервые за всё наше знакомство в этом звуке не было яда.

* * *

Следующим утром город, к которому я уже начал привыкать, резко преобразился. Я уже и забыл, что Санкт-Петербург может быть таким громким.

Закончив с запланированной перевязкой, я покинул купца Селиванова и направился на работу. О выздоровлении моего пациента говорить ещё было рано. Но я уверен, что на следующей неделе уже увижу стойкий результат. Остаётся только наблюдать.

Литейная гудела. У лавок толпились люди, собирались кучками. Говорили громче обычного, и в этом гуле я уловил знакомое слово раньше, чем разобрал смысл горячей беседы.

Война.

У государственной канцелярии, мимо которой я проходил каждое утро, собрался народ, и приказный человек читал что-то с крыльца, нараспев, по бумаге. Я замедлился, чтобы послушать свежие новости.

Слов я толком не разобрал из-за гомона людей, но суть выловил из обрывков и шепотков. Как оказалось, Александр Первый уже раздал приказы. Армию двигают на запад, против француза. Полки выступают, гвардию готовят к походу.

Бабы крестились, мужики хмурились. На улице повисла тяжёлая атмосфера. Так ещё прямо передо мной какой-то приказчик доказывал рядом стоящему мужчине, что Бонапарту скоро придёт конец. Да изображал при этом такого знатока, что не поверить ему было трудно.

Сейчас эту новость приукрасят сто раз, и она станет неузнаваемой.

Но я-то уроки истории не забыл. Помню, к чему дело идёт.

И это знание отнюдь меня не радовало. Дальнейшие события обещают сильно изменить судьбу Российской Империи. И ведь некоторые из окружающих меня людей радуются этому походу. Спорят о скорой победе.

А я знаю то, чего не знал в империи никто.

Через три с небольшим месяца под моравским местечком, название которого здесь ещё никому ничего не говорит, союзная армия ляжет под Наполеоном.

Аустерлиц.

Гвардию, ту самую, что нынче чистит пуговицы и рвётся к славе, положат на том поле тысячами. Сказать об этом я никому не могу. Меня тогда сочтут безумцем, и это в лучшем случае. В худшем — доносчиком.

В каком-то смысле мои знания сейчас можно сравнить с гноем, запертым под коркой. Вот только нет хирургической операции, которая даст этому гною выход.

Кроме того, в голову бросались мысли о Сергее Бутурлине.

Он рвался в этот поход, я видел, как дёрнулось его лицо вчера при слове «полк». Гвардеец с дырой в боку, который мечтает отправиться на запад, к славе. Туда, где его и таких, как он, ждёт моравская грязь и картечь вместо желаемой славы. Рану его я начал лечить из долга перед чужими грехами. А выходит так, что я лечу человека, который, едва встав на ноги, повезёт своё здоровое тело прямиком под французские пушки.

Я никак не могу повлиять на историю прямо сейчас. Исход Аустерлицкого сражения не изменить. Если бы я попал сюда лет на пять-семь раньше, быть может, я бы уже смог внедрить новую систему оказания помощи раненым.

Но ничего. Впереди ещё много судьбоносных этапов, через которые предстоит пройти нашей империи.

И уж там я обязательно найду способ изменить ход истории. Ведь на поле сражения и от медиков многое зависело. Даже не так… Сколько ключевых личностей не смогли спасти?

Отстранившись от мыслей о предстоящей войне, я прошёл в Мариинскую больницу, однако там моего «куратора» Никитина не оказалось.

Странно, он не предупреждал, что сегодня будет отсутствовать.

— Отпросился Алексей Степанович, — сообщил мне знакомый подлекарь. — Сестру замуж выдаёт, до завтрашнего дня отбыл.

Без говорливого спутника больница сделалась в каком-то смысле даже просторнее. Да, без Алексея Никитина тут скучнее, зато я могу больше времени уделить пациентам.

Я обошёл своих больных, проведал парня с анемией и Авдеева. Затем, покончив с обходом, забрёл туда, куда давно тянуло профессиональное любопытство. В перевязочную, к цирюльнику.

Фрол занимался своим «священным» ремеслом, да с таким видом, будто творит посреди больницы для бедных настоящие чудеса.

На табурете перед ним сидел отставной солдат, и Фрол ставил ему банки на спину, ловко и сноровисто, прихватывая горящую паклю и накрывая её стеклянным колпачком. Кожа под банкой вспухала тёмным холмиком. Работал он быстро и чисто, и я даже залюбовался против воли.

Правда, методика эта совершенно не работает. В современности уже доказали, что использовать банки при той же пневмонии или бронхите абсолютно бесполезно. Бактерии и вирусы они убить не могут. Единственный плюс — улучшают кровообращение, но и здесь есть весомый нюанс.

Кровообращение меняется только в коже и жировой клетчатке, но никак не в органах, которые этими банками лечат.

Однако бессмысленность этой методики не мешала мне оценить опытность Фрола. Рука у него была поставлена. Этого не отнять. В моё время такого Фрола, с его хваткой и чутьём, выучили бы на отличную операционную сестру. Или даже на фельдшера. Таких рукастых людей ещё поискать надо.

Природный талант. Вот только в эту эпоху он может направить свои способности только в ремесло брадобрея.

Но не всё так гладко, как может показаться на первый взгляд.

Рядом с брадобреем работал второй мужчина. Ланцет, которым Фрол только что вскрывал кому-то чирей, он отёр о фартук и сунул обратно в общий стакан. Тем же концом тряпицы, которой утирал больному спину, он смахнул пот со своего лба. О чистоте этот человек не имел ни малейшего понятия. Не по дурости. Просто наука эпохи ещё не родила мысль, что зараза ходит и по рукам и по железу.

— Господину лекарю интересно? — Фрол поймал мой взгляд и расплылся в улыбке. — Дело нехитрое, коли руку набить. Хотите, покажу, как банку правильно сажать?

— Покажи, — сказал я. И добавил осторожно. — Только вот что, Фрол. Ланцет ты после чирья в стакан кладёшь, а им же потом кровь отворять станешь другому. Ты его всё же огнём прокаливай. Хотя бы иногда. Так оно вернее.

Я не смог сдержаться. Решил дать маленький ненавязчивый совет. Устраивать пропаганду медицины двадцать первого века пока что не выйдет, но по чуть-чуть внушать коллегам своё мнение можно.

Как говорится, капля камень точит.