Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

и я повторил нарочно коряво. Он поправил, я повторил снова. Голос его, когда он объяснял, переменился, ушла язвительность, осталось дело. Человек на своём месте всегда звучит иначе.

— Теперь выпад, — сказал он. — Смотрите. С задней ноги толчок, рука прямая, корпус за рукой. Вот так.

Он шагнул вперёд, выбрасывая руку, и рапира свистнула в воздухе.

И вот тут случилось то, чего я ждал.

На вершине выпада, когда корпус его вытянулся за клинком, Сергея перекосило. Лицо его вмиг побелело, дыхание сорвалось, рапира клюнула остриём в пол. Он схватился левой рукой за правый бок и осел, привалившись плечом к стене.

Я был рядом, поэтому подхватил его раньше, чем Сергей успел упасть.

— Сядьте, — мой голос переменился. Тренировка закончилась. И я, наконец, могу перейти к тому, чего добивался. — Вот сюда, к стене. Глубокие вдохи не делайте. Дышите коротко и часто, легче будет.

— Пустое, — выдавил он сквозь зубы. — Само пройдёт. Отпустите.

— Не пустое, — я уже не спрашивал и не уговаривал. — Сергей Петрович, я лекарь. Я это с порога видел, всю неделю мне ваша рана в глаза бросалась. А теперь и вы перестали притворяться. Дайте посмотреть. Здесь и сейчас. Без отца, без матери, без чужих глаз. Об этом не узнает никто. Даю слово.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его боролись ярость и боль. Однако боль побеждала. Лоб его покрыла испарина, та самая, которую я заметил ещё час назад. Губы его побелели.

— Никто? — переспросил он хрипло.

— Я уже дал слово. Что увижу, то останется между нами.

Несколько мгновений он держался за остатки гордости. Потом коротко, через силу кивнул и начал расстёгивать мундир.

В этом и заключался задуманный мной обман. Убедить Сергея, что мне требуется помощь в постижении военного дела. Я знал, что в таком вопросе он не мог отказать.

И потому я намеренно заставил его совершить одно болезненное движение. Чтобы Сергей Бутурлин показал мне, как ему плохо, и согласился на помощь.

И то, что я увидел под повязкой, мне совершенно не понравилось.

Рана была на правом боку, между рёбрами, узкая и глубокая, след от хорошего клинка. Снаружи её затянуло корочкой аккуратно. Кожа вокруг набухла, начала лосниться. И самое ужасное — она отдавала тем нехорошим багровым оттенком, который я знал по сотням своих больных.

Я тронул пальцами края раны, предельно мягко, но Сергей тут же зашипел. Под кожей чувствовалась горячая припухлость, а из-под корочки, стоило надавить, проступила мутная капля.

Картина сложилась сразу. Полковой лекарь сделал ровно то, что велела наука эпохи. Свёл края, наложил чистую корпию, дал ране закрыться снаружи. А она закрылась только сверху. Внутри, в глубине, остался гной. Или, как его тут часто зовут — дурная материя. И выйти ей некуда, она копится, разжигает воспаление и отравляет кровь.

В моё время это назвали бы нагноившимся раневым каналом с затёком. Здесь это назвали бы антоновым огнём, когда стало бы поздно.

— Кто вас перевязывал в последний раз? — спросил я.

— Полковой. Третьего дня. Сказал, заживёт.

— Неправильно заживёт, — отрезал я. — Снаружи рана закрылась, а внутри гноится. Корочку эту надо снять, дать дурному выйти и впредь держать рану открытой, чтобы заживала из глубины наружу, а не наоборот. Иначе через неделю-другую сляжете с горячкой, и тогда уже не до полка вам будет.

Сергей дёрнулся при слове «полк». Я отметил это, но виду не подал.

— Больно будет? — спросил он, и в этом вопросе впервые не было ни вызова, ни язвительности. Он уже говорил со мной не как гвардеец, а как пациент. И разница между этими людьми для меня — колоссальная.

— Будет, — честно сказал я. — Но терпимо. Зато к ночи полегчает. Ради этого стоит пережить эту боль.

Инструменты были при мне, в футляре. Я теперь стараюсь носить их с собой всюду. Сейчас я как раз в том положении, когда мне нельзя упускать ни одного больного. Должна быть готовность оказать помощь в любом месте и в любое время.

Я достал зонд, ланцет, корпию, попросил у Сергея что покрепче из буфета.

Мы заперлись в зале, и я приступил к работе.

Сначала прокалил ланцет над свечой, протёр инструмент и руки хлебным вином, как делал у купца, и под недоумённым, но уже молчащим взглядом Сергея вернулся к ране.

В первую очередь размочил корочку, тронул зондом канал.

Ага! Нашёл. Вот оно — место, где под кожей податливо и горячо. Затёк прятался ниже самого пореза, как я и думал.

— Смотрите в окно, — сказал я. — И считайте голубей на крыше. Вслух.

— Каких ещё голубей… — буркнул Сергей.

— Любых. Давайте! Раз… — начал я за него.

Как только Сергей переключил внимание, я провёл зондом по ходу канала и слегка развёл края. Сергей задохнулся, выругался коротко и грязно, помянул и голубей, и меня, и всю медицину разом, но не отдёрнулся.

А иначе никак. Анестезии нет, а зонд — единственный способ хоть как-то осмотреть рану. Без него здешнему лекарю никуда не деться.

Гной вскоре пошёл наружу. Вязкий и мутный. Я бережно надавливал. Нужно было выпустить его весь, до чистой сукровицы. Бок под моими пальцами на глазах опадал. Вот и всё — болезненное напряжение спадает. После этого Сергею станет лучше, как я и обещал.

— … четыре голубя, — выдохнул Бутурлин. — Сидят, твари, и в ус не дуют.

Он весь взмок, будто мы и в самом деле несколько часов подряд оттачивали фехтовальное мастерство.

— Пусть сидят, — я заложил в рану узкую полоску корпии, оставив кончик снаружи, чтобы канал не запирался. — Готово. Тампон этот не трогайте, через него дурное и будет выходить. Завтра сменю. И послезавтра. Дней пять — и затянется как надо, изнутри.

Я наложил лёгкую повязку, не тугую, чтобы не запереть рану снова. Сергей сидел у стены, привалившись затылком, и дышал уже глубже, ровнее. Краска понемногу возвращалась на его лицо.

— Отпустило, — проговорил он. — И впрямь отпустило! Третий день так не дышал.

— Гной давил изнутри, оттого и боль. Вышел гной, ушла и боль, — объяснил я, вытер инструменты и принялся укладывать их в футляр. — Только это половина дела. Рана глубокая, её ещё вести и вести.

Он помолчал, разглядывая меня так, будто видел впервые.

— А