Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

под самым Берлином. Это в семье знал каждый, и отец этим фактом очень гордился. Старшим сыновьям при их отъездах доставались благословение и деньги. Младшему, пропащему, отец молча подвинул через стол дедовский клинок.

Он тогда не сказал ни слова. Просто смотрел. И, кажется, сейчас я понимаю, в чём был смысл этого подарка. Эта шпага — тоже своего рода письмо с напоминанием.

«Бери и помни, чьей крови. Может, хоть железо тебя удержит, раз слова бесполезны».

Но Михайло унёс шпагу процентщику, не прожив в Петербурге и месяца. И пил на эти деньги у Демута.

Где-то на задворках сознания мелькало чувство стыда. Но стыд был не мой. Видимо, это тоже воспоминания предшественника. Удивительно, а я уже начал думать, что стыд с виной ему чужды. Однако я загасил эти эмоции. В сторону! Мне они ни к чему. Бывший Михаил Салтыков стыдился, но не пытался ничего изменить. Я же сделаю всё в точности до наоборот.

Я придвинул свечу и занялся тем, что умею лучше всего — холодным расчётом.

Двести сорок рублей ассигнациями. Срок до Рождества Богородицы, а это начало сентября. У меня три недели.

Хорошо ещё, что долг в ассигнациях! И на том спасибо. Бумажные деньги ходят здесь наравне с монетой уже четвёртый десяток лет, со времён Екатерины, только равенство это существует на словах. За бумажный рубль дают копеек семьдесят пять серебром, и всякий лавочник держит в голове два курса разом. В моём времени это назвали бы двумя валютами в одной стране. Будь заклад писан серебром, к моим двумстам сорока пришлось бы накинуть ещё четверть сверху. Процентщик, выходит, оставил мне маленькую милость. Подозреваю, единственную.

Итак, срок на возвращение шпаги всего три недели…

Много это или мало? За неделю здесь я успел изучить цены. Плюс ко всему, Никитин рассказал много интересного касаемо своих доходов. Штатный лекарь вроде него получает рублей триста в год, и то с казёнными дровами и квартирой. Обед в недорогом трактире обходится копеек в тридцать. Извозчик через полгорода — двугривенный, то есть — двадцать копеек. Корова, если верить кухаркиным разговорам, рублей восемь.

Иными словами, мне предстояло за три недели добыть почти годовое жалованье штатного врача. Будучи человеком, которому не платят вовсе.

Я перебрал бумаги ещё раз, до последнего листка. Других расписок в шкатулке не нашлось, и вот это было даже интереснее. Долги, которыми меня попрекали все, от Бутурлина до Штосса, нигде не записаны. Стало быть, долги эти особого рода. Карточные.

А с такими долгам ситуация может стать ещё опаснее. На бумагах они никогда не числятся. Зато те, кому задолжал человек, могут прийти и потребовать своё в любой удобный им момент. Да… Очень в духе моего предшественника. Заклад оставался единственным долгом, у которого имелись точная цена и точная дата.

С него и начнём.

Раз уж этим вечером у меня впервые появилось свободное время, я решил воспользоваться этим и осмотреть остальные вещи предшественника.

Отодвинул шкатулку и взялся за дорожный сундук, который всю неделю простоял в углу нетронутым. Бельё, мятое платье, пара сапог. А на дне, под всем этим, лежал плоский кожаный футляр.

Я откинул крышку и присвистнул.

Лекарский набор. Ланцеты разных размеров, изогнутые иглы, пинцет, зонд, нож с костяной рукоятью, вощёные нитки. Всё уложено по гнёздам, всё чищено, сталь глядела как новая. Подарок к выпуску — тут же всплыло у меня в памяти. Явно отец раскошелился.

Я долго сидел над этим футляром, и недоумение моё росло. Михайло пропил всё. Заложил дедовскую шпагу, семейную честь, отцовскую надежду. А инструменты сберёг и, судя по состоянию, держал в порядке даже в самые чёрные свои недели. Единственная вещь, которая пережила его падение.

Решение сложилось само: шпагу выкупить. Отец узнать не должен — ни о закладе, ни о выкупе. Денег взять неоткуда, значит, придётся их заработать. И быстро. А заработок у меня один, и лежит он в этом футляре.

Я задул свечу. Завтра начнётся охота за двумястами сорока рублями.

* * *

Следующим утром я снова, как и было обещано, явился в больницу. Из-за старой привычки снова удивился тому, что внутри «Мариинка» выглядит совсем не так, как я её помню. Чувствую, долго мне тут придётся провозиться, чтобы избавиться от ассоциаций с двадцать первым веком.

В коридоре я встретил Мейера. Его за эту ночь будто подменили. Вчера он показался мне чистоплотным выхоленным мужчиной. Сегодня же он выглядел как и большинство моих коллег из прошлой жизни. Помятый, уставший, под глазами синяки.

Судя по всему, ночевал Карл Фёдорович здесь, и ночёвка выдалась не из лёгких.

— Жив ваш Авдеев, — сообщил он наконец. — Ночью думал, отойдёт в мир иной. А нет! К четырём часам жар спал, дышать стал ровнее. Утром бульону с нас спросил.

— Слава богу, — сказал я искренне.

— Богу, — согласился Мейер и прибавил, уже шагая прочь. — И вам. Глаз у вас хорош, сударь, я уже говорил. Признаю.

От человека, который позавчера грозился выставить меня за порог, это были очень ценные слова. Подлекари в коридоре старательно делали вид, что ничего не слышали, и по их лицам я понял, что об этом вскоре пойдут слухи.

Благо на этот раз слухи добрые.

Парень с анемией встретил меня и вовсе по-царски. Он полулежал на подушке, и на щеках его, серых ещё вчера, проступил живой цвет.

— Барин, — прошептал он, увидев меня. — А печёнки нынче ещё дадут? Я бы поел.

Больной, который просит есть, это наслаждение для ушей врача. Значит, идёт на поправку. До среды оставалось шесть дней, и потенциальный итог пари впервые качнулся в мою сторону. Хоть в сглаз я не верю, но вслух всё равно ничего обещать пациенту не стал. Лучше обождать немного.

Дальше потянулась рутина. Я ходил с Никитиным по палатам, менял повязки, щупал животы, писал под присмотром Мейера рецепты на латыни. Весь день вырабатывал привычку работать по местным правилам. В целом суть примерно та же, что и в прошлой жизни. Разве что вместо капельниц у меня были банки, а вместо лаборатории собственные глаза, уши и пальцы.

Но вскоре посреди рабочего дня Никитин решил отвести меня в сторону. Я сразу понял, что коллега хочет рассказать мне очередную новость.

— Михаил Алексеевич, вы только не посчитайте, что я сплетничаю, как сорока. Но умолчать не могу. Иван Георгиевич нынче утром скорбные листы затребовал. По вашим больным. Все до единого.