Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

— Подлекари у вас откуда? — спросил я. Случай узнать устройство этой кухни сам шёл в руки, и упускать его я не собирался.

— Из госпитальных учеников всё больше. Которые в академию не пробились или с курса сошли, — Никитин пожал плечами. — Перевязать, клистир при запоре поставить, подежурить ночь — это их хлеб. Руки у них лекарские, а вот голова не у всякого. Я ведь и сам таким начинал, потом в Медико-хирургическую выбился.

— В академию?

— В неё. Семь лет как учреждена, своих лекарей наконец растить начали, не всё же из немецких земель выписывать, — он покосился на меня и понизил голос. — Вы только Карлу Фёдоровичу не передавайте. Он у нас немец правильный, обрусевший, но за своих обидеться может.

Вот и уточнение той темы, которую я уже мысленно прогнал. Своих только начали растить, значит. Никитин был одной из первых ласточек той русской медицины, которую я знал. И эта «ласточка» пока что водила меня по коридорам и сыпала сплетнями.

Аптеку мы прошли насквозь. В нос мне ударило сушёной травой, спиртом и чем-то горьким, у длинного стола старичок в очках растирал что-то в ступке и на наше вторжение поднял такой взгляд, что Никитин на ходу втянул голову в плечи.

— Провизор Шульц, — шепнул он уже за дверью. — Без рецепта по всей форме у него и ромашки не выпросишь. По-латыни писать извольте, и разборчиво, иначе вернёт.

Разумеется, Шульц. Я уже почти не удивлялся.

А потом Никитин толкнул дверь перевязочной, и я увидел обещанных разбойников.

Посреди комнаты в деревянном кресле сидел мужик с багровым лицом и вцепившимися в подлокотники руками. Над ним возвышался здоровенный человек в кожаном фартуке, рукава закатаны по локоть, в кулаке щипцы. Детина примерился, поднатужился, потянул. Мужик взревел, дёрнулся, и щипцы взмыли вверх с зажатым в них зубом.

— Сорок третий с Пасхи! — торжественно объявил он и продемонстрировал зуб всем присутствующим как трофей. — Полощи ртом, служивый, и ступай с богом.

Интересно он ведёт счёт. Значит, вырвал сорок три зуба всего за несколько месяцев.

— Это цирюльник наш, Фрол, — представил мне коллегу Никитин. — Вот вам и разбойник. Кровь пускает, банки ставит, пиявок наводит, зубы дёргает, ну и бреет, само собой, кто пожелает.

Фрол отвесил мне поклон, насколько позволяло его сложение, и вернулся к страдальцу.

Я смотрел на эти ручищи и складывал в голове очередную справку эпохи. Вся малая хирургия здесь веками лежала на брадобреях. Лекарь думает и назначает, а режет, дёргает и пускает кровь человек, который час назад брил подбородки. Звучит дико, но рука у Фрола, я отметил, поставлена верно. Зуб он взял одним движением, по оси, аккуратнее иных стоматологов.

В коридоре Никитин придержал шаг, оглянулся по сторонам и подобрался поближе. По его лицу я понял, что мы добрались до главного момента этой экскурсии.

— Михаил Алексеевич, — начал он голосом заговорщика. — Вы уж простите любопытного, но… Это правда? Про Штосса и бутылку?

— Расскажите уже, что слышали, — предложил я. — А я скажу, где врут.

Сделка его устроила, и Никитина прорвало.

— Сказывают, Иван Георгиевич вас уже давно при всяком случае поминает. В собраниях, у знакомых, везде! Мол, вы — позор лекарского звания, дворянский сынок. Чуть ли не диплом пропили. И говорил он об этом с удовольствием. А в тот вечер у Демута он сидел с компанией. И якобы купеческий сын, один из его приятелей, на весь трактир вас оскорблял. Как вы под столом ночевали будто бы. Штосс смеялся громче всех. Ну а вы… — Никитин замялся.

— Договаривайте, чего уж тут.

Надо же мне понять, что же случилось в ту злополучную ночь.

— А вы бутылкой в купца и запустили. Только не попали. В стену угодила, над самым Штоссом, его стеклом и посекло. Купец, говорят, после неделю всем рассказывал, мол, бутылка всего на вершок от него пролетела.

Я помолчал, раскладывая услышанное по полкам. Картина выходила поучительная. Штосс фехтовал языком по человеку, который не мог ответить тем же, и делал это прилюдно, со вкусом. Михайло ответил единственным доступным ему аргументом: кабацким. И даже тут промахнулся. Виноваты оба, каждый по-своему. Только Штосс поплатился бровью и теперь захочет, чтобы и я перед ним ответил.

Да… Ну и глупость. Чего ж людям спокойно не живётся?

— Где же тут враньё? — не выдержал Никитин.

— Половина наполовину, — сказал я. — Под столом я не ночевал.

— Я так и знал! — обрадовался он с такой искренностью, что сердиться на его любопытство стало невозможно. И тут же зашёл с другого бока. — А я ведь чего ещё не пойму, Михаил Алексеевич. Вам, дворянину, лекарское дело на что? Нас, русских, в ремесле раз-два и обчёлся, и все из разночинцев, всем деваться было некуда. А вы — загадка.

Вопрос ударил точнее, чем Никитин мог рассчитывать. Я и сам держал его в списке нерешённых. Зачем младший сын дворянской семьи, на которого махнули рукой, пошёл в лекари, вместо полка или канцелярии? Память предшественника на этот счёт молчала.

— Длинная история, — ответил я.

— Так расскажете когда-нибудь?

— Когда сам в ней разберусь.

Никитин засмеялся, приняв это за шутку. А я не шутил. Спросить бы у самого Михайлы — да прежнего хозяина тела, как я полагаю, больше нет. Вытолкнул я его отсюда своим появлением.

Перед уходом я, как и обещал, заглянул к Авдееву.

Лучше ему не стало. Дышал он чаще утреннего, румянец на щеке разгорелся ярче, а от банок на его спине проку, на мой взгляд, не было никакого. У койки уже дежурил мальчишка-подлекарь, которому старший лекарь велел будить его, если вдруг больному станет хуже. Значит, Мейер побывал тут до меня, всё по уговору. Я постоял с минуту, послушал это частое дыхание и ушёл.

Ночь покажет, что будет дальше. Без антибиотиков тут больше ничего не сделать. Единственную помощь я уже оказал — попросил, чтобы Мейер чаще следил за пациентом.

Обратно я шёл пешком по Литейной. Ноги гудели. Видимо, не привык мой предшественник так много ходить. Ну, не беда — я это исправлю. Своим здоровьем займусь крепко, не хуже, чем состоянием своих больных.

А голова моя тем временем