Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Мейер поморщился и вдруг остановил взгляд на мне. В глазах его зажёгся нехороший огонёк.

Чувствую, меня ждёт очередной сюрприз от экзаменатора.

— Ну-с, господин знаток, — протянул он. — Словами вы складно лечите. Идёмте поглядим, как руки ваши работают.

Это он хорошо подметил.

Руки! Вот и проверка, которой я ждал с тех пор, как оказался в этом теле. До сих пор не знаю, сохранилась ли моя мышечная память. И хочу проверить себя в деле не меньше, чем того желает Мейер.

Этот час настал.

Грузчика, как ни странно, мы услышали раньше, чем увидели.

Рёв стоял такой, что у меня чуть уши не заложило. Пациенты в палатах приподнимались с коек, с любопытством переговаривались. В приёмных сенях четверо мужиков держали пятого — здоровенного детину в разорванной рубахе. Правое плечо у него торчало углом, рука висела плетью, и он ревел при каждой попытке её тронуть.

— Тюк сорвался! — сообщил служитель. — Он его поймать сдуру удумал, вот его и крутануло!

Я смотрел на это плечо, а в мыслях уже вовсю шёл анализ ситуации. Контур сустава сглажен, под ключицей выпирает что-то округлое. Это головка плечевой кости вышла из сустава и ушла вперёд. Передний вывих, самый частый из всех. Я таких перевидал десятки, когда ещё в молодости подрабатывал в травмпункте.

Здешний приёмный подлекарь меж тем уже вовсю распоряжался. Двое мужиков ухватили детину за вывихнутую руку и приготовились тянуть, третий обхватил его поперёк туловища.

— Стойте! — я шагнул вперёд раньше, чем успел подумать. — Так вы ему руку оторвёте. Или жилы испортите. Скорее — последнее.

Подлекарь застыл. Мейер за моей спиной хмыкнул с отчётливым удовольствием.

— Ну-с, раз уж вы сами вызвались, — проговорил он. — Ваш выход. Извольте показать.

Я подошёл к мужику. Вблизи он оказался совсем молодым, лет двадцати пяти, и насмерть перепуганным. Боль болью, а страх в таких делах сильно мешает. В первую очередь надо его успокоить.

— Как звать? — спросил я.

— В-василий… — выдохнул он.

— Слушай меня, Василий. Кость у тебя цела, она только выскочила из своего гнезда. Я её на место верну. Будет больно один раз, коротко, а потом отпустит совсем. Понял меня? Смотри мне в глаза и дыши.

Усадил его на лавку, и дальше случилось то, чего я так долго ждал.

Руки начали действовать сами. Ещё даже до того, как в голове возник алгоритм предстоящей работы!

Пальцы легли на плечо и сразу нашли головку кости, сместившуюся под кожей. Я согнул его руку в локте, прижал к телу и очень медленно повёл предплечье наружу. Главное в этом деле — не дёргать. Мышцы, окаменевшие от боли, должны устать и отпустить сами. Надо лишь дать им время.

— Дыши, Василий. На меня смотри, — повторял я, пытаясь его отвлечь. — Тюк-то хоть целый?

— К-какой тюк…

— Который ты ловил.

— Да пёс с ним, с тюком… А-а-а!

Под моей ладонью прошёл толчок. Это плечо село в сустав с глухим стуком, который я почувствовал пальцами ещё до того, как услышал своеобразный хруст.

Василий оборвал крик на полуслове. Поморгал. Осторожно повёл плечом у меня под ладонью, потом ещё раз, чуть смелее.

— Не болит… — сообщил он с глубочайшим изумлением. — Братцы, не болит!

— Поднимешь чего тяжёлого в ближайшие две недели — выскочит снова, — предупредил я, а затем обратился к подлекарю: — Подвяжите руку к телу платком. Пусть будет согнутой.

Мейер отодвинул меня плечом, сам прощупал сустав, подвигал рукой пациента. Лицо его не менялось, но пауза затянулась.

— Гиппократов способ, — заключил он наконец. — Да не тот… Пяткой в подмышку у нас всякий тянуть умеет, а этак, уговорами, я не видывал. Где выучились?

— В Москве показывали, — ответил я.

Москва в моих ответах становилась всё краше и краше. Всё чудесное приходило из неё. Для меня это было идеальное оправдание всех умений. Позвонить кому-нибудь или написать электронное письмо, чтобы проверить мои показания, никто не сможет.

Я отошёл к стене и только там позволил себе заметить, что пальцы стали чувствоваться иначе. Будто сила в них какая-то появилась.

Моя старая сила. Опыт. Тело помнило. Тело знало, куда давить и когда отпустить. Тридцать лет у операционного стола перенеслись сюда вместе со мной. Вопрос, который я задал себе на крыльце Бутурлиных, закрылся.

Теперь у меня есть всё. Знания, руки и больные.

Остаётся одна лишь мелочь. Право лечить этих людей.

Обратно мы шли через ту же палату, и у предпоследнего окна я зацепился взглядом за тихого больного.

Утром Мейер кивнул на него мимоходом, со словами: «Грудное воспаление, отходит, на поправке». Больной и теперь лежал смирно, не стонал, не метался, и именно эта смиренность мне не понравилась. Дышал он часто и мелко, крылья носа раздувались при каждом вдохе. На левой щеке горело пятно румянца. Губы отдавали синевой.

— Карл Фёдорович, — позвал я. — Этого нынче осматривали?

— Кого? Авдеева? — Мейер обернулся. — Говорю же, отходит. Давеча кашу ел.

— Дозвольте мне обратить на него внимание, — попросил я.

Затем присел у койки и приложил ухо к его груди. Стетоскопа нет, но уши врачам выдают с древности, и выслушивать больного прямо, кожей к коже, умели ещё при Гиппократе. Справа внизу дыхание шло жёстко, с влажным потрескиванием. Я переместил ухо левее. И там трещало точно так же.

Воспаление перекидывалось на второе лёгкое. А здесь нет ни антибиотиков, ни подачи концентрированного кислорода. Парня ждёт очень тяжёлая ночь. Возможно, самая тяжёлая в его жизни.

— Худо, Карл Фёдорович, — сказал я тихо, чтобы слышал только Мейер. — Хворь пошла на другую сторону. Послушайте сами, слева внизу. К ночи ждите сильного жара и удушья.

Мейер снова начал краснеть. Он пока ещё не определился, как ко мне относиться. Раздражать я его ещё не перестал. Но Карл Фёдорович всё же опустился на колено и приложил к груди больного своё ухо. Слушал он долго, переставляя голову с места на место.

Вскоре я заметил, как лекарь помрачнел.

— Ваша правда, — проговорил он, поднимаясь. — Трещит слева. Эк его… — он повернулся к подлекарю и принялся распоряжаться.

Посадить повыше, обложить подушками, поить тёплым, на ночь приставить дежурного. И банки сухие поставить к вечеру.

Толку от банок при воспалении лёгких немного, но и вреда