Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Жалованья мне не положено ни копейки, это раз. Долги предшественника висят на мне неизвестным грузом, это два. Живу я в чужом доме на чужих хлебах, это три. Сверхштатное звание даёт мне больных и опыт, но опытом не платят ни кухарке, ни сапожнику.

Из болтовни Никитина я за день выудил главное: жалованье и у штатных скромное, кормит лекаря частная практика. Визиты на дом, своя клиентура, своё имя. Аристократия мне заказана, у знати свои доктора с громкими фамилиями, и человека с репутацией Михайлы Салтыкова туда не пустят. А вот купечество и мещане смотрят иначе. Им важна не родословная врача, им важно встать утром живыми. Купец платит за результат, а результат — как раз тот товар, которого у меня в избытке.

Лечить дворянину не зазорно, тут сословная честь моя не пострадает. Звание «при Мариинской больнице» отныне — моё первое достижение. Хоть какое-то достоинство, которым я могу похвастаться при поиске пациентов.

Осталось решить задачу, над которой бьются врачи всех времён. Где взять первого частного пациента, когда одни обо мне не слыхали вовсе, другие же наслышаны сверх всякой меры.

Однако ответ на этот вопрос эпоха выработала задолго до меня. К лекарю здесь приходят двумя дорогами: через знакомых и через того, кто торгует лекарствами.

Аптекарь в этом веке вроде диспетчера. К нему идут с хворями раньше, чем к лекарю, у него спрашивают, кого позвать к пострадавшему хозяину или хозяйке. Он знает все болезни своего квартала наперечёт.

Итак… Мне нужна реклама! И я воспользуюсь сразу двумя способами распространить о себе информацию. Дворня разнесёт слух по людским, это я устрою через Гришку. А с аптекарем можно поговорить прямо сегодня.

Вольная аптека нашлась по пути, в двух кварталах от дома Бутурлиных. Колокольчик над дверью звякнул, и, войдя внутрь, я почувствовал запах лакрицы и мяты. Сухой человек за прилавком в нарукавниках развешивал порошки на крошечных весах.

— Чем могу служить? — он поднял на меня взгляд поверх очков.

— Лекарь Салтыков, состою при Мариинской больнице, — представился я. — Живу близко, у барона Бутурлина. Случится, что станут спрашивать у вас лекаря на дом — имейте меня в виду. Прихожу в любой час.

Аптекарь отставил весы. По тому, как шевельнулись его брови, я понял, что фамилию он узнал.

— Салтыков, — повторил он. — Наслышан-с.

— Тот самый, — подтвердил я ровно. — Поэтому присылайте ко мне тех, от кого другие отказались. Терять им нечего, а с выздоровевшего я и спрошу.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом хмыкнул и вернулся к весам.

— Запомню, господин лекарь. Но обещать ничего не обещаю.

Большего мне и не требовалось. Начало положено. А репутация, которая бежит впереди меня… Что с ней делать? Да пусть бежит. Я обгоню её делом!

* * *

В доме Бутурлиных шла война.

Ещё от ворот я услышал во дворе боевые кличи, а войдя, застал сражение в самом разгаре. Митя Бутурлин с ореховым прутом наперевес теснил младшего брата к поленнице и требовал немедленной капитуляции.

— Сдавайся, Бонапарт! — гремел он. — Сдавайся, не то заколю!

— Сам ты Бонапарт! — пищал из-за поленницы младший и отмахивался своим прутом. — Чур, я нынче русский! Ты вчера французом не был!

Война с французом, стало быть, добралась и до этого двора. Я мысленно глянул в календарь, который помнил из учебников, и предпочёл захлопнуть его обратно. До Аустерлица оставалось три с небольшим месяца, и об этом в империи пока не знал никто, кроме меня.

Но повлиять на его исход я никак не могу. Не сейчас. Возможно, в будущем, когда влияние моё возрастёт, я найду какой-нибудь способ влиять не только на медицину, но и на историю империи. Однако пока что об этом даже думать не стоит. Моё появление в этом мире никак не повлияло на предстоящее Аустерлицкое сражение.

А что будет потом… Посмотрим.

«Бутурлинское» сражение тем временем кончилось так, как кончается половина мальчишеских войн. Митя взмахнул прутом, не удержал, проехался ладонью по поленнице и взвыл уже по-настоящему. Анастасия, сидевшая с вышиванием на крыльце, охнула и кинулась к нему.

— Покажи! Ну покажи же, не вертись! — попросила она.

— Не тронь! — Митя прятал руку за спину и отступал. — Ты иголкой будешь ковырять!

— А чем же ещё, глупый? — вздохнула она.

— Дозвольте мне, — сказал я.

Оба замерли и обернулись. Настя напряглась и отступила на шаг, Митя смотрел на меня с сомнением, прижимая руку к груди. Заноза в его глазах явно была меньшим злом, чем игла в руках сестры, но большим, чем неизвестность в моём лице.

— Болеть будет? — спросил он деловито.

— Будет, — честно сказал я. — Один раз и недолго. Зато потом расскажешь всем, что тебе делал операцию лекарь Мариинской больницы. Из мальчишек на этой улице таким никто не похвастает.

Аргумент перевесил. Митю усадили на ступеньку крыльца, к свету. Заноза сидела в основании ладони. Тёмная, вошла косо и неглубоко. В моей прошлой жизни я оперировал аневризмы, в этой начал с вывиха и занозы. Карьера движется стремительно.

— Анастасия Петровна, вы будете мне помогать, — распорядился я. — Несите иглу и свечу.

— Свечу зачем? — удивилась она.

— Иглу прокалить. Грязь огня боится, а нагноения нам с Дмитрием не надобно.

Настя исчезла и вернулась с целым лазаретом, иглой, свечой и чистой тряпицей. Я прокалил остриё над огоньком, остудил и взял Митину ладонь.

— Смотри на брата, — велел я. — И рассказывай, как ты его нынче в плен брал. С радостью послушаю.

— Так он же не сдавался! Я его к поленнице прижал, а он, нечестный, прутом по ногам…

Пока Митя излагал ход прошедшей войны, я поддел занозу и вытащил её одним движением. Старый приём, на котором держится половина детской хирургии, работал исправно и в девятнадцатом веке. Митя осёкся на полуслове, уставился на ладонь, потом на занозу в моих пальцах.

— Уже? — разочарованно спросил он. Похоже, он уже приготовился торжественно страдать. Но не вышло.

— Уже. Промыть водой и до вечера не ковырять. Всё, операция закончена, больной выживет, — заключил я.

Младший смотрел на брата с восхищением и завистью, и я уже предвидел, что к завтрашнему дню заноза в пересказе вырастет до сабельной раны.

— А правда, что у вас в больнице человеку зуб вырвали? —