Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Всё-таки быстро же здесь распространяются слухи. Я не ошибся, дворня работает исправно. Уже и про зуб знают, и про моё трудоустройство. Хотя чему я удивляюсь? Тут и такие новости в ходу.

Я рассказал им про Фрола, про его щипцы и про торжественный подсчёт зубов. «Сорок третий с Пасхи». Митя хохотал в голос, младший пищал и требовал показать, как именно дёргают, Настя смеялась в ладонь и тут же делала строгое лицо, вспоминая, что она взрослая барышня.

Я поймал себя на странном чувстве. За весь этот длинный день ещё ни разу не дышал так спокойно, как сейчас. Хоть дом этот не мой и к семье этой я не имею никакого отношения, но пока что мне здесь хорошо.

— Анастасия Петровна, — сказал я, поднимаясь. — Раз уж я нынче при должности, дам и вам совет: вышивать в сумерках при одной свече бросьте. Глаза дороже узора.

— Маменька говорит, свечи беречь надо, — улыбнулась она.

— Свеча дешевле очков, — парировал я. — А вы передайте маменьке, что лекарь прописал. Против предписания и маменька не пойдёт.

Я покинул крыльцо и направился к себе. Наверху, в комнате, меня дожидалось последнее дело этого дня. Бумаги предшественника, до которых за неделю так и не дошли руки. Пора было выяснить, что Михайло Салтыков оставил мне в наследство, кроме долгов и вражды со Штоссом.

Поставил свечу поближе к себе и выложил на стол всё бумажное наследство.

Оно умещалось в одной шкатулке тёмного дерева. Сверху лежали счета, и их я перебрал первыми. Портной, сапожник, трактир, ещё трактир, погребок на Морской… Суммы по отдельности были терпимые. Вместе же характеризовали предшественника как человека, который жил завтрашним днём. В долг.

Хотя такая манера свойственна многим дворянам этой эпохи. Отличие лишь в том, что у предшественника не было ни рубля, чтобы вернуть этот долг.

Под счетами сыскался аттестат. Плотный лист с печатью Московского университета, латынь вперемешку с русским, и в середине имя.

«Михайло Салтыков курс наук медицинских окончил и звания лекаря удостоен».

Я подержал лист на свету. Вот, собственно, и весь мой капитал в этом мире. Диплом нейрохирурга и тридцать лет стажа остались там, откуда выписок не выдают. Здесь меня кормит одна гербовая бумага трёхлетней давности. Зато подлинная!

А вот подорожной в шкатулке не нашлось, сколько я ни перетряхивал бумаги. Бутурлин, выходит, не преувеличивал.

Подорожная в этом веке вещь простая, но очень важная. Это бумага на проезд, в которой прописано, кто ты, куда следуешь и по какой надобности. На каждой почтовой станции её предъявляют смотрителю, и человек может находиться в дороге, только пока существует его бумага.

Потерял её, и для первого же смотрителя ты становишься бродягой неизвестного звания, будь ты хоть трижды дворянин Салтыков. Пока я сижу в Петербурге, беда невелика. Но случись мне выехать, хоть к больному в пригород, или в Москву к семье — всё. Я — никто. А просить новую означает подать прошение в канцелярию, где на имя Михайлы Салтыкова уже заведена своя память, с приводом в съезжий дом. Поднимут дело, начнут разбирать, и разбирательство это мне сейчас нужно меньше всего.

Я решил пока что отложить эту мысль. Вместо этого взялся за письма.

Интерес представляло только одно. И, стоило мне в него заглянуть, как память предшественника, всю неделю молчавшая, вдруг поддалась мне. Наконец-то мне удалось вспомнить хоть что-то.

Теперь я знаю, кем написаны эти письма.

Отец. Алексей Петрович Салтыков. Смолоду тянул армейскую лямку, там и сошёлся с поручиком Бутурлиным, потом вышел в отставку и осел в Москве, по статской части. Дом в Замоскворечье. Двое старших сыновей при делах, один по военной линии, второй в коллегии, оба женаты, оба в хороших отношениях с отцом. Сестра Варенька, выданная за хорошего человека.

И младший… Михайло, на которого надежд не возлагали уже давно.

Письма это подтверждали. Их было всего два, и оба нагнали предшественника уже здесь. Почта, как я понимаю, идёт из Москвы до Санкт-Петербурга около недели. Отец писал скупо, о здоровье матушки, о видах на урожай в деревеньке, об успехах братьев. И в каждом из двух писем, ближе к концу, одна и та же фраза.

«Веди себя сообразно званию. Не позорь имени. Помни, чей ты сын».

М-да… Надежд на предшественника не возлагали, а он умудрился обмануть даже такие ожидания.

Ни в одном из двух писем не нашлось ответа на вопрос, который я держал в списке нерешённых: зачем дворянский сын пошёл в лекари? Память об этом пока что ничего не говорила.

Я сложил письма обратно и хотел уже закрыть шкатулку, когда заметил, что на дне её что-то осталось.

Под донной дощечкой, в плоском тайнике нашёлся один-единственный лист, сложенный вчетверо. Бумага дешёвая, серая. И почерк на ней был другой — не отцовский.

Я развернул лист, прочёл… и понял, что список моих проблем до сих пор был неполным.

На дне шкатулки всё это время лежала закладная расписка.

«Процентщик с Большой Мещанской принял от господина М. А. Салтыкова в заклад шпагу золочёную, старой работы, с вензелем на эфесе. Под двести рублей ассигнациями. Выкуп с ростом, двести сорок, в срок до праздника Рождества Богородицы. А после срока заклад поступает заимодавцу в полную и вечную собственность».

В памяти тут же всплыло это оружие. И я сразу же понял, что это чревато серьёзными проблемами.

Это — дедовская шпага!

От авторов:

Всем привет! Мы с большим трепетом писали эту книгу, изучали огромный объем информации, всё для того, чтобы сделать интересно и качественно. А как вышло? Вы нам и расскажете.

П. с. Каждую 1000 лайков дополнительная глава!

Глава 5

Что ж, даже в такой отвратительной ситуации я могу найти для себя плюсы. Стоит мне столкнуться с проблемами, которые создал предшественник, и у меня сразу же всплывают его воспоминания.

Перед глазами чётко стоит та самая шпага с вензелем Салтыковых на эфесе.

Память на этот раз расщедрилась, и я увидел всё разом, будто эти события происходили со мной лично. Кабинет в замоскворецком доме, утро отъезда. Отец стоял у стола, а на зелёном сукне перед ним лежала та самая дедовская шпага. Потемневшая бронза, потёртые ножны. Клинок этот явно старой работы.

Дед ходил с нею на прусскую войну и был