Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Роджер Желязны

милости. Я прошу этого в качестве избранного тобой посредника между тобой и тем, что может не быть тобой, но чему может быть небезразлично обретение тобой упомянутого в той мере, в какой это для тебя возможно, на что может каким-либо образом повлиять данная церемония. Аминь.

Итак, в руки Чего Бы То Ни Было, что больше жизни или смерти, предаю я себя – если действие это хоть чем-то поможет сохранить мою жизнь. Если же нет, не предаю. А если произносимое мною в малейшей степени дерзко и оттого не принимается благосклонно Чем Бы То Ни Было, что внимает небезразлично или же безразлично не внимает, я отзываю свое заявление и прошу о прощении, если его следует искать. Если же нет, не прошу. С другой стороны… Аминь.

Примечания

Это самая знаменитая молитва в научной фантастике и фэнтези. Первый абзац нередко цитируют или упоминают как отдельное целое; это ее первая публикация под собственным заголовком. Первую часть Мадрак, невольный проповедник «нетеистического, внеконфессионального толка», произносит, обращаясь к человеку, который вот-вот совершит самосожжение перед зрителями. Вторую часть Мадрак произносит по своему почину, готовясь вступить в битву, из которой он страшится не выйти живым; его перебивает нетерпеливый товарищ. Многие читатели думали, что «Молитва агностика» выражает религиозную философию Желязны. Сам он это предположение не поддерживал и не опровергал.

Мистерия

Amazing, август 1962 г.

В конце сезона печалей настает пора ликования. Весна, точно хорошо смазанные часы, бесшумно отмечает это время. Скучных дней серости и влаги становится все меньше, а дни яркого света и прохладного воздуха возвращаются в календарь.

И это хорошо, что сырые времена остались позади, ибо из-за них наши механизмы ржавеют и корродируют; они требуют самого строгого соблюдения норм гигиены.

Вместе с яркой кладью весны приходят дни Фестиваля. За сезоном Оплакивания следуют священные Страстные стояния, а за ними – красочный фестиваль Воскресения, с его звоном и лязгом, его выхлопными газами, горящей резиной, облаками пыли, с его всеобъемлющим обещанием счастья.

Мы приходим сюда каждый год, чтобы воссоздать классику. Своими линзами увидеть предвестье нашего сотворения. Этот день – сегодня, и я был избран.

Здесь, на святой земле Ле-Мана, я исполню каждое действие избранной в этом году классики. Перед финалом я повторю все движения и все позиции, которые нам известны. Какая удача! Какая высокая честь!

В прошлом году избраны были многие, но это было не так почетно. Уровень их вовлеченности был ниже. И все же я так хотел, чтобы выбрали меня! Я так хотел встать вместе с ними у трассы в ожидании пылающего «Мерседеса».

Но меня сберегли для этой, более великой участи, и теперь все линзы обращены ко мне, пока мы ждем старта. В этом году следить нужно только за одной Машиной – номером 4, имитацией «Феррари».

* * *

Сигнал подан, и резина визжит; дым поднимается огромной гроздью белого винограда, и мы срываемся с места. Другая машина уступает мне путь, чтобы я мог занять должную позицию. На трассе много машин, но лишь одна Машина.

Мы с ревом совершаем поворот этой великой итальянской классики двухвековой давности. Мы воссоздаем все гонки здесь, в этом месте, независимо от того, где они проходили в реальности.

– О, ушедшие мастера-творцы, – молюсь я, – позвольте мне все сделать правильно. Позвольте мне выбрать верный момент. И не позвольте никакой случайной переменной разрушить идеальное воссоздание.

Тускло-серый металл моих рук, мои чувствительные гироскопы, мои особые хватательные манипуляторы удерживают руль в строго определенном положении, когда мы вырываемся на прямую.

Как мудры были древние мастера! Когда они поняли, что должны уничтожить сами себя в противостоянии, слишком таинственном и священном, чтобы мы могли его понять, они оставили нам эти церемонии в честь Великой Машины. Сохранились все данные: книги, съемки и тому подобное; все для того, чтобы мы могли найти их, изучить, запомнить и познать священные Действия.

На очередном повороте я думаю о наших растущих городах, наших огромных конвейерах, наших смазочных барах и нашем возлюбленном административном компьютере. Как великолепно бытие! Какой превосходно организованный день! Как прекрасно, что я избран!

Шины – младшие братишки – вскрикивают, и снизу доносится стук мелких камешков. Через три десятых секунды я вдавлю педаль еще на восьмую часть дюйма.

R‐7091 машет мне, когда я начинаю второй круг, но я не могу помахать в ответ. Сейчас мне необходим весь диапазон моих функций. Вся особая аппаратура, которой я был оборудован, потребуется мне через несколько секунд.

Другие машины уступают мне путь ровно тогда, когда нужно. Я поворачиваю, я взлетаю. Я пробиваю ограждение.

– А теперь перевернись, пожалуйста! – молю я, выкручивая руль. – И загорись.

И вот мы уже кувыркаемся и скользим, перевернувшись. Машину заполняет дым.

К грохоту, ревущему в моих рецепторах, добавляется треск и шелест огня.

Мой стальной скелет раздавлен ударной нагрузкой. Моя смазка горит. Мои линзы, все, за исключением крошечного участка, – разбиты.

Мои слуховые сенсоры пока что кое-как работают.

Слышен громкий вой сирены, и на поле выбегают металлические тела.

Сейчас. Сейчас я должен отключить все свои функции и перестать существовать.

Но я подожду. Еще всего одно мгновение. Я должен услышать, как они это скажут.

* * *

Металлические руки вытаскивают меня из погребального костра. Укладывают на обочину. Огнетушители обрушивают на Машину белые водопады.

Смутно, издалека, сквозь разбитые рецепторы до меня доносится крик динамиков:

– Фон Трипс разбился! Машина мертва!

Великое рыдание поднимается над рядами неподвижных зрителей. Огромный огнеупорный фургон прибывает на трассу как раз когда обслуживающему персоналу удается совладать с пламенем.

Четверо механиков выскакивают наружу и отрывают машину от земли. Пятый собирает все ее дымящиеся обломки.

И я все это вижу!

– О, пожалуйста, пусть это не будет кощунством! – молю я. – Еще всего один миг!

Машину нежно укладывают в фургон. Большие двери закрываются.

Фургон медленно приходит в движение, увозя павшую воительницу через ворота, по широкой улице, мимо восторженных толп.

К огромной плавильной печи. К Котлу!

Туда, где ее переплавят на множество мельчайших частиц, которые развезут повсюду, дабы освятить ими создание каждой новой личности.

Улица наполняется криками единодушного ликования.

Мне достаточно того, что я был этому свидетелем.

И я с радостью выключаю себя.

Слово Желязны

В колледже и магистратуре Желязны уделял много сил написанию стихов и даже отправил поэтический сборник («Резец в небе») на национальный конкурс (в котором не победил). После этого он осознал, что карьера поэта ему вряд ли светит. «…только Роберт Фрост и Карл Сэндбург зарабатывали себе