Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

Надо срочно спасать Горая!

Глава 7

Я схватил первый попавшийся камень и метко швырнул его в голову вепря. Камень ударился с глухим стуком. Зверь ощетинилися и тут же развернулся ко мне. В этот же момент двинулся Артур.

Вепрь заметил его движение. И развернулся к нему. Потом снова ко мне. Он разрывался между двумя угрозами.

И в этот момент по эмпатии прошла новая эмоция.

И яростью она не была. Она вибрировала на такой частоте, что у меня чуть похолодело внутри:

«…боюсь…»

Сигнал бил по каналу ровными толчками, в такт хриплому дыханию, я стоял у стены с набранным шприцем и переводил его для себя на человеческий. Полтонны брони, обломанный рог, разгромленный квартал.

Весь город за углами и телефонами видел монстра. По каналу же шёл голос зверя, которого загнали в угол размером с перекрёсток, и зверь этот боялся.

Артур этого голоса не слышал, да он ему был и не нужен.

Он читал то же самое с поверхности, по развороту ушей и перекату веса, по тому, как вепрь на каждый дальний звук приседал на задние, готовясь встречать. И с этим чтением он работал.

Работа его была незаметной. Артур смещался. По сантиметру, по полшага, всегда по дуге, никогда по прямой, корпус вполоборота, раскрытые ладони на виду.

Каждое его смещение съедало у круга, который топтал вепрь, немного пространства, и зверь это чувствовал, разворачивался за ним, вёл его взглядом, и с каждым разворотом всё меньше дёргался на шорохи из машин.

Внимание, размазанное по всей улице, по её теням и шорохам, стягивалось в одну точку. В человека посреди перекрёстка.

И тут я узнал рисунок.

Дуга захода. Корпус, перекрывающий линию. Ровный шаг, под который зверь сам подстраивает свой ритм. Условная черта, которую человек держит телом, и которую зверю нельзя.

Этот рисунок я видел два утра подряд, на заднем дворе клиники. Стоп-команда. Та самая, которую Артур вбивал Пуховику до рефлекса, упражнением номер один, сорок повторов подряд.

«Стоп-команда пригодится раньше, чем вы думаете» — говорил он.

Прогноз сбылся через день, посреди разгромленного перекрёстка, и от того, как буднично он сбылся, мне сделалось не по себе. Стоп, Покровский. Об этом будешь думать потом, твоя работа начнётся через минуту.

Вепрь сделал полукруг, ещё один, уже короче. Дистанция ужалась до восьми шагов. Пена на ноздрях розовела, пятно на боку блестело чёрным в свете фонаря, и каждый выдох давался туше со всхлипом. Артур тянул зверя с круга на себя, медленно, миллиметрами.

Дотянуть не успел.

Сирены, до сих пор вывшие по соседним проспектам, свернули к нам. Синий отсвет мазнул по фасадам, звук ударил уже в полную силу, с эхом от витрин, и этого хватило. Вепрь вздрогнул всей тушей, присел, и я увидел, как под бронёй от задних ног к плечам пошла волна.

— Артур!.. — крикнул я.

Полтонны уже шли.

Таран разгоняется страшно, тяжело, с нарастающим гулом, с дрожью асфальта, которую я почувствовал подошвами за двадцать метров. Рога-тараны опустились на уровень человеческого пояса.

Кто-то за углом заорал. Стример за аркой захлебнулся своим репортажем, а я успел подумать нелепое, перчатки так и висели у меня в кулаке, ненадетые.

Артур не стал бежать.

Он вообще не сделал ничего из того, что делает в такой ситуации любое живое существо с исправным инстинктом. Стоял до последнего, до края, когда между ним и рогами оставалось метра полтора, я успел набрать воздуха для крика, который уже ничего бы не изменил, и в этом последнем полутакте он шагнул.

Внутрь атаки, разворачиваясь вместе с проходящей тушей, ладонь скользнула по броневой пластине, как по борту проходящего трамвая.

Костяной таран прошёл в ладони от его бедра.

Полтонны разгона не умеют поворачивать. Вепрь пронёсся сквозь точку, где только что стоял человек, зацепил обломанным рогом урну, отшвырнув её через полулицы, и всей массой, со звуком, который я потом долго буду слышать, влетел в борт собственного фургона.

Железо смялось. Фургон качнуло на подвеске. Зверь отшатнулся, его повело вбок, задние ноги разъехались, и на пару секунд вся эта бронированная махина зависла в оглушении, мотая башкой, теряя опору в мире, который перестал слушаться.

В это мгновение Артур и вошёл.

Зверь ещё мотал башкой и собирал под собой ноги, а Артур уже стоял у загривка. Голос его я услышал оттуда, где стоял, низкий, на длинном выдохе, тот самый звук без единого человеческого слова. Ладонь легла на загривок, между пластинами, туда, где щетина, и осталась лежать. Никакого нажима. Просто рука и голос.

Вепрь дёрнулся. Раз. Слабее. Ещё раз.

По каналу, который я держал приоткрытым, пошло то, чего я в жизни не слышал от боевого зверя в разгоне. Ровный, бесконечный ужас начал сбоить.

В нём появились паузы. В паузы затекало огромное, тяжёлое недоумение, во весь этот череп. Его догнали, и его не били. Человек стоял вплотную, там, куда достаёт рог, не бежал, не бил, и звук от него шёл такой, каким в этой жизни с вепрем не разговаривал никто.

Туша задрожала. Крупно, всей шкурой. Потом колени передних ног подогнулись, за ними просели задние, и полтонны брони, химии и чужой жестокости легли на битое стекло посреди перекрёстка.

Он положил морду на асфальт у ботинок Артура и закрыл глаза.

Он сдался сам. Разница между «сдался» и «сломали» в моей профессии стоит дороже любого диплома, и сейчас она лежала передо мной, дыша со всхлипами, во всю ширину проезжей части.

— Док, — сказал Артур, не оборачиваясь и не меняя интонации, тем же низким голосом, от которого зверь под его ладонью дышал всё глубже. — Чемодан. Он твой.

Перекрёсток я пересёк быстрым шагом, чемодан в левой руке, шприц в зубах; перчатки натянул когда понял что будет дальше, заранее. Битое стекло хрустело под подошвами так громко, что каждый шаг давался через силу.

Вблизи пациент оказался ещё хуже, чем с дистанции.

На левом боку, под краем пластины, шла глубокая рваная рана с вывернутыми краями, крепления клетки постарались при аварии. Выглядела она страшно, а по сути была почти безопасной, крупные сосуды не задело.

Я вскрыл тампонаду, забил рану, притянул жгут-повязкой через корпус, на это ушло минуты полторы. Настоящая беда обнаружилась выше.

Расширенный до края радужки зрачок не сузился ни на свет фонаря, ни на луч моего налобника в упор, чёрный колодец во весь глаз. Из ноздрей с каждым выдохом летела розовая