Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

Из стационара, через приоткрытую дверь, донеслось веское:

— Ходатайствую приобщить видеоматериал к личному делу товарища Горая! Раздел «Боевые заслуги»! И отдельно занести в устав, покидание расположения ночью без уведомления коменданта, впредь недопустимо!

Ночь Феликс, как выяснилось из его же рапорта, провёл на боевом посту у окна, охраняя вверенный объект от всего сразу, и утренние новости считал личной обидой, главное событие эпохи произошло без его протокольного сопровождения.

Ближе к обеду Артур вдруг замер над миской Искорки, наклонил голову и уставился в стену взглядом принимающей антенны. Слушал он недолго.

— Проснулся, — доложил он мне почему-то вполголоса. — Выдал дословно: «Имя пришло. Всё по плану». И спит дальше.

Мы посмотрели друг на друга поверх стационара. По плану. Я вспомнил, как вчера вечером нас двоих отправили спать пораньше, и по спине у меня прошёл холод. Существу за фальшстеной было три месяца от роду, оно ещё не выбралось из скорлупы, и ночь с вепрем в его плане, судя по всему, значилась пунктом. Каким по счёту, спрашивать было некого.

А ближе к вечеру пришло сообщение другого сорта, и вот его Артур читать молча не стал. Он прочитал, перечитал и вышел ко мне в смотровую с телефоном в руке.

— Смотри, док. «Кольцо» написало.

— Что за кольцо?

— Арена. Полуофициальная, — Артур сел на кушетку. — Не яма, ты не думай. Регламент есть, врач у ринга есть, ставки в белую, через кассу. Лицензии лиги нет, потому и «полу». Для бойца без имени это лучший вход, какой бывает, там смотрящие от больших гильдий сидят на каждом турнире, оттуда в официальную лигу подписывают напрямую. Пишет их менеджер. Видели ролик, приглашают на отборочные, взнос для меня готовы обнулить. За зрелищность.

— И в чём подвох?

— Подвох в том, что предложение горит, отборочные скоро. А заявка у них, как везде, — Артур повернул телефон экраном ко мне, и палец его остановился на строке анкеты. — Боец. И пет. Пета в заявку надо вписать при подаче. Не потом.

Строка «заявленный пет» стояла в анкете пустой, и смотрели мы оба именно в неё. Дверь, в которую Артур собирался стучаться месяцами, открылась за одну ночь. Держала всё та же малость, о которую мы бились неделю.

За фальшстеной было тихо. Прогнозов на этот счёт не поступало.

Поздним вечером мы с Артуром сидели в стационаре и пили чай.

Приём давно кончился, команда разошлась, Олесе за её щами всё было рассказано не технически и в итоге прощено. В клинику я вернулся на вечерний обход и задержался. Говорить не хотелось ни ему, ни мне, и молчание это выходило содержательнее разговора, Пуховик спал в вольере, уронив лапу на плед, геккон грелся на своей грелке.

Артур допил кружку, отнёс её в раковину и пошёл стелить свою раскладушку. По дороге, как каждый вечер этой недели, он свернул к аквариуму. Ритуал сложился сам, без объявлений: подойти, присесть на корточки, сказать вполголоса что-то короткое, получить в ответ ленивый мыльный пузырь и идти спать.

Сегодня ритуал сломался на первом же шаге.

Искорка не лежала в тёплой воде. Она стояла у стекла, поднявшись на передних лапах, ждала, и по тому, как она стояла, было ясно, что ждёт давно. А чешуя её горела белым. По ней шло чистое, глубокое пламя без единой красной ноты рабочего огня, к которому я привык за эти дни, я такого у неё никогда не видел. Свечение отражалось в стекле, дрожало на кафеле, и весь угол стационара стоял в этом белом свете.

Она подняла лапу и поскреблась в стекло.

Искорка. Царица, которая удостаивала мир одним приоткрытым глазом. Требовательно скреблась в стекло.

— Док, — сказал Артур, не двигаясь. Голос у него сел.

— Вижу.

Я подошёл и откинул крышку аквариума. Искорка перелилась через бортик одним движением.

И пошла к Артуру по прямой.

Через весь стационар, по холодному кафелю, на который в обычный день не ступила бы под страхом голодовки, белое пламя качалось на ней в такт шагам. Артур медленно опустился на одно колено и раскрыл ладонь.

Она потянулась мордой к его руке, и я, сам не заметив как, оказался в канале весь, настежь.

Стена была на месте. Та самая, гладкая, без единой щели, о которую три раза подряд разбилась вся её боевая душа. Я почувствовал, как Искорка дотянулась до этой стены снова, четвёртый раз, упрямая, как всё её племя.

И стены не стало.

Там, где стояла глухая гладкая преграда, вдруг оказалось пусто, будто её не строили вовсе, и в эту пустоту с двух сторон хлынуло.

Щелчок я не услышал. Я его почувствовал, всем собственным контуром, отдачей, как чувствуешь чужой разряд, стоя слишком близко. Два ритма, метавшиеся друг возле друга неделю, упали в один такт, сцепились и пошли вместе, от точки сцепки по стационару ударила тугая волна сухого жара.

Стационар взорвался.

Пуховик взлетел из глубокого сна в стойку, во весь рост, с инеем по загривку. Геккон сорвался с грелки и ушёл под ветошь. С верхней жёрдочки грохнуло крыльями и понеслось на весь объект:

— Пробой периметра! Внимание! Зафиксирован пробой… — Феликс развернул голову, увидел, осёкся на полуслове и закончил совсем другим голосом, тихим и торжественным. — Отставить тревогу. Сопряжение произошло. Занести в журнал.

А посреди всего этого, в белом свете, стояли парень и саламандра, и между ними больше не было стены. Искорка прижималась лбом к его раскрытой ладони, пламя по её чешуе ходило волнами в такт двум сердцам, которые я слышал теперь как одно.

Артур…

Боец, который этой ночью не отступил на полшага от летящей в него полутонны, сидел на коленях посреди стационара, держал ладонь под огненным лбом. Плечи у него не дрожали. Просто по лицу шла одинокая слеза, а он улыбался.

Я стоял в трёх шагах и потянулся к ней по каналу, по привычке и по врачебной жадности, услышать её в такой момент.

И не услышал.

Канал, который я держал месяцами, который выхаживал вместе с её Ядром, по которому она жаловалась мне на золу и тоску, молчал. Для меня. Тихо и окончательно, как закрытая дверь.

Она что-то говорила. Я видел это по лицу Артура, по тому, как менялись его глаза, он слушал, там, внутри, на канале, который теперь принадлежал этим двоим.

— Что она говорит? — спросил я.

Артур засмеялся сквозь слёзы и посмотрел на меня поверх белого пламени.

— Говорит… я долго возился.

Глава 8

Уходить сразу после такого