Шестой разряд - Андрей Вершинин

Савельев смотрел на него. Краснов не отводил взгляд, не добавлял ничего лишнего. Это был момент, когда лишнее слово создаст проблему, а молчание — нет.

— Откуда у вас данные о режимах СОЖ? — спросил Савельев. — Вы токарь, это область технологов.

— Я читал техническую литературу. В библиотеке завода есть итальянские журналы по соглашению с Fiat, семьдесят первый — семьдесят четвёртый год. Там описана похожая работа. Я применил логику к своим условиям, проверил замерами.

— Журналы на итальянском языке.

— Технические тексты читать легче, чем художественные. Цифры, схемы, термины — это понятно в любом языке.

Пауза. Савельев взял карандаш, покрутил в руках, положил.

— Краснов, — сказал он, — я хочу понять одну вещь. — Он говорил медленно, как человек, который формулирует то, что давно обдумывает. — Вы работаете на этом заводе год с небольшим. За это время — три рацпредложения, одно из которых сейчас идёт на пробный прогон, визит к Зайцеву без согласования с Фоминым, разговор с итальянским инженером, который попал в официальный отчёт. Это много для токаря третьего разряда за год.

— Я работаю, — сказал Краснов. — Это то, что я умею делать.

— Вы понимаете, что ваша работа вызывает вопросы у некоторых товарищей?

— Понимаю.

— И?

— И стараюсь, чтобы мои действия были обоснованы и документально подтверждены. Рацпредложения — через Панкова и Петухова. Визит к Зайцеву — по его же рекомендации через регламент. Разговор с Риччи — в рамках инструктажа.

Савельев смотрел на него долго. Это была другая пауза, чем у Зайцева или Фомина — более напряжённая, с другим содержанием. Зайцев думал о производстве, Фомин — о равновесии. Савельев думал о чём-то, что Краснов не вполне понимал, и это было нестандартно.

— Вы в партии? — спросил Савельев наконец.

— Нет.

— Думали?

— Думал.

— И?

— Если это поможет работе — буду думать серьёзнее.

Это был правильный ответ — не потому что лицемерный, а потому что точный. Краснов действительно думал об этом. Членство в партии было инструментом, как и всё остальное. Отказываться от инструмента из принципа — глупость, если инструмент полезен.

Савельев смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул — коротко, как будто поставил внутри какую-то отметку.

— Идите, Краснов.

— До свидания.

Краснов встал, пошёл к двери. Уже в коридоре услышал, как Савельев что-то записывает — скрип карандаша по бумаге. Что именно — не знал.

Он шёл вниз по лестнице и думал о Савельеве. Этот человек был интереснее, чем он ожидал. Не потому что умный — умных людей он уже видел на заводе. Потому что в нём было что-то настоящее. Парторг, который верит в то, чем занимается. Это было редкостью в 1978-м — большинство партийного аппарата давно жило по инерции. Савельев — нет. Он думал.

Это делало его и союзником, и препятствием одновременно. Савельев с убеждениями был предсказуем в одном: он будет смотреть. Долго. И если увидит что-то, что не укладывается в его картину — реакция будет настоящей, не формальной.

Краснов вышел на улицу. Майский воздух, тополиный пух начинался, белые точки в воздухе. Он постоял секунду, потом пошёл в цех.

Пробный прогон по СОЖ был на следующей неделе. Это — сначала. Потом — оформить тетрадь как справку, как сказал Зайцев. Потом — разобраться с техбюро и как организовать полставки. Это была очередь конкретных вещей, которые нужно сделать. Очередь была понятная.

Савельев будет смотреть. Пусть смотрит, подумал Краснов. Смотреть не страшно — страшно было бы, если бы он не смотрел.

Глава 15

Он сказал себе «рано» в мае, в июне, в июле.

В сентябре перестал говорить. Не потому что стало «вовремя» — это слово было неточным. Просто внутренний ограничитель, который он называл этим словом, снялся сам, без решения. Как снимается напряжение в металле после отжига — не в один момент, а постепенно, пока деталь остывает.

Место в техбюро он занял в июне. Работал там по утрам, три-четыре часа, потом шёл на участок. Это было правильное устройство — он видел завод с двух сторон: изнутри операции и снаружи, из документации. Панков принял его без энтузиазма и без возражений: человеку, которого рекомендовал Зайцев и который уже сдал три рацпредложения, не возражают.

Рита приходила в техбюро раз в две недели — плановый отдел делал периодическую сверку, она была одним из тех, кто носил бумаги. Краснов видел её в июне — она прошла через комнату, оставила папку Панкову, ушла. В июле — то же самое. Он не подходил. Наблюдал, как она работает: быстро, без лишних движений, всё заранее разложено по порядку. Она не тратила слов впустую и не задерживалась дольше, чем нужно.

В сентябре она принесла плановые таблицы по трём цехам, положила перед Панковым, стала объяснять что-то по второй таблице. Краснов сидел за соседним столом, читал технологическую карту, слушал краем. В какой-то момент она назвала цифру, и он понял — цифра неверная. Не сильно — на полтора процента, но неверная: в основе лежала норма выработки за прошлый квартал, а норма в начале квартала была пересмотрена, и новая норма в таблицу не попала.

Он знал это, потому что сам смотрел пересмотренные нормы две недели назад — Петухов давал ему доступ к нормировочным документам, когда они работали над справкой по СОЖ.

Краснов встал. Подошёл к столу Панкова — не к Рите, к Панкову.

— Можно? — спросил он, кивнув на вторую таблицу.

Панков кивнул. Краснов взял таблицу, нашёл нужную строку, показал.

— Вот здесь норма выработки — за второй квартал. В начале третьего квартала её пересматривали, новая норма — вот. — Он положил рядом другой лист — из своей папки, которую всегда носил с собой. — Разница полтора процента. В плановой таблице это даст расхождение по цеху пять примерно в сторону завышения.

Панков посмотрел. Рита стояла рядом и тоже смотрела — на таблицу, не на Краснова.

— Дай проверю, — сказал Панков, взял оба листа.

Краснов отступил на шаг. Рита повернулась к нему.

— Вы из техбюро? — спросила она.

Голос был ровный, деловой — вопрос по существу, без лишнего.

— Технолог, — сказал Краснов. — Краснов.

— Маргарита Гольдберг, плановый отдел. — Она смотрела прямо, без улыбки