Шестой разряд - Андрей Вершинин

— Я работаю с Петуховым над технической справкой. Он давал доступ.

— Понятно, — сказала она. Коротко, без оценки. Посмотрела на Панкова, который всё ещё сверял таблицы.

— Ошибка есть, — сказал Панков. — Небольшая, но есть. — Он поднял взгляд на Риту. — Нужно пересчитать по пятому цеху.

— Сегодня пересчитаю, — сказала она. Взяла оба листа. Посмотрела на Краснова — один раз, коротко. — Спасибо.

— Пожалуйста.

Она ушла.

Краснов вернулся к своему столу. Панков уже читал что-то другое. Практикант Витя смотрел на Краснова с выражением человека, который хотел что-то спросить, но не знал как. Краснов не обращал внимания.

Он думал о том, что только что случилось. Не о Рите — о разговоре. Это был нейтральный разговор, деловой, никаких лишних слов. Она не задержалась, не проявила любопытства. Ошибка была в таблице — она приняла это как профессиональный факт и пошла исправлять. Это был её характер, Краснов его знал — и именно это знание делало ситуацию странной с его стороны: он видел её первый раз как незнакомый человек, и она видела его первый раз, но он знал про неё то, что знают только долгие годы рядом.

Это несимметричное знание снова лежало на нём тяжело. Привычно уже, но тяжело.

Через три дня она вернулась.

Краснов был в техбюро, работал над операционной картой для нового приспособления — пробный прогон по СОЖ прошёл успешно, теперь нужно было оформить изменение в карту. Рита вошла, подошла к Панкову, положила папку.

— Пересчитала пятый цех. — Она открыла папку, показала. — Вот исправленные таблицы.

Панков взял, просмотрел, поставил визу.

Она забрала свою копию, убрала в папку. Потом повернулась — не к Панкову, к Краснову.

— Вы были правы, — сказала она. — Разница вышла даже больше полутора процентов — там ещё одна строка была с той же нормой. Я нашла, когда пересчитывала.

— Хорошо, что нашли.

— Хорошо, что вы заметили, — сказала она. Это было произнесено точно — не как вежливость и не как комплимент. Как констатация: заметили — хорошо.

Она снова смотрела прямо. Краснов понял, что она ждёт чего-то ещё — или нет, просто стоит и смотрит, и это нормально для человека, который привык говорить по делу и не чувствует неловкости от паузы.

— У вас в плановом отделе всегда такие нормы — с запозданием? — спросил он.

— Не всегда. В начале квартала часто. Нормировщики сдают после двадцатого, мы должны разослать до первого. Промежуток маленький.

— Петухов сдаёт раньше.

Она чуть наклонила голову — интерес, без удивления.

— Вы с ним работаете?

— Периодически.

— Он точный, — сказала она. И в интонации было что-то — не тепло, скорее уважение. Рита уважала точность. Краснов это знал не из этой фразы, а из того, что знал про неё вообще, — но фраза подтверждала.

— Знаю, — сказал он.

Пауза. Она не уходила, но и не продолжала. Стояла с папкой в руках — деловая поза, никакой нарочитости.

— Вы технолог или токарь? — спросила она. — В прошлый раз сказали по-разному.

— Я сказал «технолог». Потому что здесь — в техбюро. На участке — токарь.

— Совмещаете?

— Да.

— Это необычно.

— Я попросил.

Она смотрела на него секунду — с тем же оценивающим выражением, что и Зайцев, и Петухов, только у них оно было профессиональным, а у неё было… другим. Не холоднее и не теплее. Просто другим.

— Краснов, — сказала она. Проверяла, правильно ли запомнила.

— Виктор.

— Маргарита, — сказала она. — Рита.

Протянула руку — не как приветствие, скорее как подтверждение знакомства, которое уже состоялось. Краснов пожал. Рука была сухая, рукопожатие короткое и деловое.

— До свидания, — сказала она.

— До свидания.

Она ушла.

Краснов смотрел на закрывшуюся дверь. Панков печатал что-то на машинке. Витя-практикант делал вид, что читает.

Краснов вернулся к операционной карте.

Вечером он лежал на кровати и думал о том, как это было. Не о том, что сказали — о том, как это было. Рита говорила с ним как с равным — без скидок и без пиетета. Ошибку приняла как профессиональный факт, поблагодарила точно, пришла через три дня с результатом, чтобы сообщить лично. Это были правила профессионального общения, которые она соблюдала естественно, без усилий.

Он знал эти правила — в Германии они были стандартом. Здесь, в советском производстве 1978-го, они встречались реже, и когда встречались — это было заметно.

Он думал о том, что она сказала «точный» про Петухова с той же интонацией, с которой Петухов говорил «правильно» про честный расчёт. Оба ценили точность. Краснов тоже ценил точность — это было, наверное, единственное, что у него было общим с обоими.

Колян спал. Батарея снова шипела — осень пришла, отопление дали в конце сентября.

Краснов достал из тумбочки сложенный лист. Развернул. Буква «Р» была там, где он её оставил — зачёркнутая, с весны. Он смотрел на неё некоторое время. Потом взял карандаш и написал рядом: «Маргарита Гольдберг, плановый отдел». Просто так. Чтобы было написано.

Сложил лист обратно. Убрал в тумбочку. Лёг.

Она сказала «Рита». Сама предложила — без просьбы. Это было что-то. Не много, но что-то.

За окном был октябрь. Листья с тополей уже осыпались, во дворе их гоняло ветром. Краснов слушал этот звук и думал о том, что у него теперь есть имя и рукопожатие. Этого было достаточно на сейчас.

Следующий раз она придёт через две недели. Он будет в техбюро — это теперь его место, полдня. Они встретятся снова, и разговор будет чуть длиннее, или такой же, или короче — как получится. Он не планировал.

Планировать с Ритой было неправильно. Он это чувствовал — не как принцип, как ощущение. С ней нужно было просто быть рядом и говорить, когда есть что сказать.

Это он умел.

Глава 16

Отопление дали в конце сентября, и к ноябрю стало ясно, что дали плохо.

Не в том смысле, что холодно — батареи грели. В том смысле, что грели неровно: утром прогрев слабый, к полудню нормальный, к концу смены опять слабее — давление в системе падало, это был старый корпус, старые трубы, ничего