Кавитри - Аман Дж. Беди

вроде нее снова за это поплатится. Кави осторожно разжала руки, морщась от боли в истерзанных пальцах, когда те с трудом отлипали от кожаных ремней. И все равно – да пошел он, этот Маниум!

Бурча под нос что-то про отца и какого-то дядю в Азраайе, ученик захлопнул за собой дверь.

Механик повернулся к Кави. Нахмурившись, оглядел окровавленные ладони и запястья. Оторвав подол рубашки, Кави разорвала тряпочку пополам и кое-как перевязала раны. Он молча наблюдал, потом, устало вздохнув, подошел к столу.

– Прошла, – сказал он, делая соответствующую запись в журнале. Потом кивнул на дальнюю дверь: – На второе испытание – туда.

Еле переставляя дрожащие ноги, Кави подошла к столу, вскинула на плечо сумку.

– И все?

– А тебе мало? – проворчал механик.

– Нет, – подняла руку она. Кровь уже пропитала повязку. – Спасибо.

Механик только хмыкнул.

В последний раз окинув взглядом это место, Кави открыла дверь и вышла наружу, в новый коридор, шире и длиннее предыдущего. У двери обнаружился очередной хавальдар. Сидя на корточках, он так самозабвенно ковырял в носу, что было ясно: торчит здесь уже давно и весь извелся от скуки.

– Стоять! – нахмурился он.

– Что? – не поняла Кави.

– Тебе туда, – он указал средним пальцем на дверь посередине коридора, – к мадам Суман.

Кивнув, она заковыляла вперед. По обе стороны тянулись ряды дверей, между ними стояли кадки с цветами. На каждой двери висела табличка с надписью мелом. Одну даже украшала гирлянда из лаймов и чили, отгоняющая злых духов.

Не выйдет, уважаемые, я уже здесь.

Надписи на табличках обозначали, кому принадлежит кабинет: проф. Реттанмурти, наст. Джому, ст. преп. Бунуш, архимаг Шри Шри Манши. И одно-то «шри» значит большую шишку, а тут аж два! Он что, гадит золотом? Вздохнув, Кави прошла мимо, тихо радуясь, что ей не надо к этому глубоко-глубокоуважаемому Манши. И остановилась у другой двери, с надписью адъюнкт-проф. Суман.

Взялась за ручку и застыла. Где-то внутри ворочалась тяжелая, дурнотная тревога. Это последний шанс повернуть назад. Но если она откроет дверь и войдет, и если тот целитель не ошибался…

И что тогда?

Пускай ей останется всего семь лет – ну и что?

Когда она умрет и тело ее, сгорев, обратится в пепел, солнце не перестанет вставать и садиться. Поезда все так же будут уходить с вокзала, нищие – сидеть на обочинах с протянутыми руками и пустыми животами. Бандиты продолжат убивать ради потехи, а политики – именем закона. Словом, время не остановится. Так что вперед, хватит раздумывать.

Но Кави отпустила ручку двери. Мысли о смерти и отчаянии, о поражении и страхе крутились в голове, метались, навевая воспоминание, один-единственный образ: усталое, обветренное лицо отца. В его взгляде сквозило разочарование, как часто бывало, когда он заводил разговоры об их героических предках. О том, как крельцы, захватив субконтинент, согнали их с обжитых мест и заставили идти в авангарде своей армии. И как потом, много веков спустя, тэму встали плечом плечу с рааянцами в борьбе с Империей. И бились до тех пор, пока Восстание Метхуна не было подавлено…

За каждую каплю нашей крови они платили литром своей. Литром, слышишь? Да сиди ты тихо! В чем дело, дочь? Ну, успокоилась? Так вот слушай. Мы одни продолжали биться. Не натрианцы, не проклятые рааянцы – только мы. Все остальные сдались. Кроме нас.

Против их магического оружия у нас была лишь чистая сталь и священная ярость. И мы предали их мечу за то, что они отняли у нас родину.

Мы были берсерками, Кави. И не ведали страха.

Что крельцы почти уничтожили тэму именно за участие в Восстании Метхуна, для отца значения не имело.

Наших воинов казнили, женщин стерилизовали, мужчин угнали в рабство, стариков и детей забили кнутами до смерти, говорил он с такой гордостью, словно это были великие подвиги. Когда в Этуране все кончилось, крельцы приняли новые законы, чтобы извести оставшихся тэму во всей Раайе. Собираться в группы больше трех запретили. Говорить на родном языке – тоже. Верить в наших Богов и молиться им – тем более. Потом придумали эти свои банки крови. А нам резали языки, если мы… Куда это ты собралась, а? Я не закончил!

Сядь и слушай.

Из нас сделали идеальных козлов отпущения. Изгоев. Когда-то мы были авангардом их армии, а стали занозой в разжиревшей заднице. Мы пошатнули их авторитет, показали, что и в других имперских колониях может случиться то же самое. И вот, чтобы отплатить нам, чтобы посыпать перцем наши открытые раны, они…

Они, крельцы, насаждали в обществе идею, что именно тэму спровоцировали восстание. Что голод, который случился после и унес миллионы жизней, – вина исключительно тэму, как и прочие несчастья и кары, постигшие субконтинент.

А рааянцы взяли и поверили. Ай-яй-яй, вот мерзкие ублюдки, ну конечно, это они во всем виноваты. Сечь их кнутами, гнать прочь из наших городов, отнять и уничтожить их мечи!

Кави живо вспомнилась кривая отцовская улыбка.

Но мы по-прежнему здесь, а?

Да, теперь, спустя три века, они по-прежнему были здесь. И их все так же ненавидели.

Мы были бесстрашными.

Настоящими мастерами меча.

Мы были берсерками.

Слова метались в голове, звенели в ушах. Кави пошатнулась.

Помни и гордись.

Мы были воинами.

Уши резко заложило. Кави согнулась пополам, и ее вырвало в пустую цветочную кадку у двери.

Скоро желудок опустел, остались только сухие позывы да звон в ушах. Тогда она вытерла о штаны вспотевшие руки и выпрямилась. Еще одно воспоминание, гораздо более свежее, словно всплыло со дна грязной лужи и безжалостно впилось в сердце.

Они уселись в круг, все четверо: Камит слева от нее, аппа справа, а на коленях теплый сверток – малыш Хаган.

– Камит, подожди, сейчас не твоя очередь, – велел аппа, мягко отстраняя сына.

Отломил кусочек лепешки-роти, несколько раз макнул в бледную, жидкую чечевичную похлебку. И протянул ей.

Она приняла и осторожно положила в рот.

Лепешка была несвежая и черствая, но похлебка ее размягчила, так что удалось прожевать. Попалось даже несколько целых чечевичных зернышек, они приятно похрустывали на зубах, добавляя вкуса.

Следующий кусочек, поменьше, аппа снова размочил в похлебке и дал Хагану. Потом Камиту. Потом снова Кави.

– Аппа, теперь твоя очередь! – запротестовала она, отпихивая его руку.

– Я не хочу, – покачал он головой, – ешь.

Раз за разом он пропускал свою очередь, пока не скормил им все до последней корочки.

Кави выдохнула, подождала, пока успокоится сердце. И повернула ручку двери.

Нет, аппа. Воинами мы