"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Астахов подошёл к лавке.

— Ну?

Литвин ссыпал семечки обратно в пакет.

— Пусто, — сказал он.

— Совсем?

— Совсем, товарищ майор, — сказал дворник. — Как от вас. Как от вашей сестры тогда во дворе.

Он поднялся, отряхнув колени.

— Значит, он из ваших, — сказал Литвин. — Поздравляю.

— С чем?

— С тем, что вас теперь двое, — сказал дворник. — Я, знаете, в июне позапрошлого года вам сказал: надо бы побыстрее находить. Вы, значит, нашли.

Астахов молчал.

— Гордей Никитич, — сказал он наконец. — Я не искал.

— Знаю, — сказал Литвин. — Оно само нашлось. Оно всегда само.

Он посмотрел на подъезд, где на четвёртом этаже загорелось окно.

— Мальчик хороший, — сказал он. — Испуганный.

— Испуганный.

— Ничего, — сказал дворник. — Я тоже был. Мне три года было.

Он взял свою сумку.

— Товарищ майор, а можно я вам скажу, чего вы не спросили?

— Скажите.

— Вы меня привезли посмотреть на мальчика, — сказал Литвин. — А я, пока сидел, посмотрел на весь двор.

Астахов повернул голову.

— И?

— И в этом дворе кто-то есть, — сказал Литвин. — Не закипающий. Ровный. Погребной.

Он сказал это спокойно и буднично, как говорил про мусорные контейнеры.

— Где? — сказал Астахов.

— Не знаю, — сказал дворник. — Оно ровное, оно не движется. Я такое два раза чуял: от женщины на бумажке и на углу Литейной в позапрошлом октябре.

Он поправил сумку.

— И оба раза, товарищ майор, я потом узнавал, что кто-то умер, — сказал он.

Гринько показал ему шестую коробку в июле.

Она была не картонная, как первые пять, а пластиковая, с крышкой на защёлках.

— Я перешёл на другой формат, — сказал эксперт с мрачным удовлетворением. — Картон отсырел, я его в марте перебирал и ужаснулся.

— Сколько там теперь?

— В шести — семьсот сорок листов, — сказал Гринько. — Я в мае сделал опись.

Он открыл крышку.

— И вот что я в процессе понял, — сказал он. — Я тридцать три года складывал туда всё подряд, а когда сел описывать, оно само поделилось на три кучки.

— Какие?

— Первая, — сказал Гринько, — люди, которые умерли необъяснимо. Их за тридцать три года двадцать девять.

— Вторая?

— Вторая — люди, у которых биологический возраст не совпадает с паспортным больше чем на десять лет, — сказал эксперт. — Их одиннадцать. И, Астахов, все одиннадцать — в сторону молодости. Ни одного наоборот.

Он закрыл коробку.

— А третья?

— А третья самая маленькая, — сказал Гринько. — Три листа. И вот она меня и не отпускает.

— Что там?

— Люди, которые умерли обыкновенно, — сказал эксперт. — Совершенно. Инфаркт, инсульт, всё как в учебнике, я по каждому готов отвечать перед любой комиссией.

— И?

— И у каждого из троих в деле есть справка участкового о том, что рядом с домом кто-то испортил столб, — сказал Гринько. — Три косые зарубки.

Астахов сидел неподвижно.

— Три листа, — сказал он.

— Три, — сказал Гринько. — Ваш Кожухарь, женщина из Ключей, восемьдесят девятый год, и мужчина с Литейной, девяносто шестой.

Он снял очки.

— Я эти справки в дело подшивал сам, — сказал он. — В девяносто шестом. Я тогда был молодой эксперт и мне казалось, что чем больше в деле бумаг, тем лучше.

Он потёр глаза.

— Астахов, — сказал он. — Мне шестьдесят пять. Я в декабре ухожу.

Астахов поднял голову.

— Аркадий Львович.

— Не надо, — сказал Гринько. — Я не жалуюсь. Я тридцать три года резал людей и писал правду, и я устал.

Он посмотрел на коробки, стоявшие в шкафу одна на другой.

— Коробки я вам отдам не по завещанию, — сказал он. — Я вам их отдам в декабре, из рук в руки, потому что завещание — это когда меня уже нет, а я хочу увидеть, как вы их берёте.

Глава 58. Волоцк

В Волоцк они с Пашкой поехали в первую субботу июня, на его машине, четыре часа по Волоцкому шоссе.

Пашка всю дорогу молчал, а на третьем часу сказал:

— Брат. Я тут в последний раз был, когда отца хоронили.

— В две тысячи первом?

— В две тысячи первом, — сказал Пашка. — Мне было двенадцать. Меня тётка забрала на неделю, и я тут в её квартире сидел и смотрел телевизор.

Он посмотрел в окно.

— И потом ещё раз, — сказал он. — В марте позапрошлого года, когда я от тебя сбежал и пилил пол.

Кладбище в Волоцке было старое, на склоне, и контора при нём работала с восьми до четырёх.

Женщина в конторе искала полтора часа.

— Терещенко Раиса Тимофеевна, — сказала она наконец. — Есть. Двенадцатый участок, седьмой ряд. Захоронение от шестого октября тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

— Кто оформлял?

— Сейчас. — Она листала журнал, огромный, в клеёнке, с загнутыми углами. — Заказчик: Гнатюк Кирилл Петрович. Адрес: улица Первомайская, четыре, квартира двенадцать.

Астахов и Пашка посмотрели друг на друга.

— Что-нибудь ещё? — спросила женщина.

— Уход за могилой оплачивался?

— Так, минуточку. — Она открыла другой журнал. — Договор на уход. Заключён в две тысячи тринадцатом. Оплачен на двадцать пять лет вперёд.

— Кем?

Женщина прочитала и посмотрела на них поверх очков.

— Терещенко Ольгой Тимофеевной, — сказала она.

Могила была ухожена.

Не заброшена и не вылизана — ухожена так, как ухаживают за могилой, к которой приезжают раз в год: подкрашенная оградка, ровный песок, куст сирени, обрезанный прошлой осенью.

Астахов постоял у неё минут пять.

Раиса Тимофеевна Терещенко.

1934–1998.

Больше на камне не было ничего — ни фотографии, ни слов.

Пашка обошёл ограду кругом.

— Брат, — сказал он. — Смотри.

На задней стороне памятника, у самой земли, где не видно, если не наклониться, была вырезана метка.

Не три насечки.

Четыре коротких прямых, глубоко врезанных в гранит, и через них — одна поперечная.

— Что это? — сказал Пашка.

— Не знаю, — сказал Астахов.

Он сфотографировал.

На снимке вышел гранит.

— Только гранит? — спросил Пашка, заглянув.

— Только гранит.

Пашка выпрямился и